Книга Эхо Синтры, страница 25 – Дмитрий Вектор

Он продолжил читать, и радостное предвкушение Инес сменилось растерянностью и тревогой. Следующая запись была сделана через два дня. Почерк стал менее ровным, буквы плясали.

*«14 мая. Он вернулся. Но это был не мой Вашку. Внешне — тот же. Та же гордая осанка, те же тёмные волосы, тронутые морской солью. Но глаза… Боже, его глаза! Я ждала в них увидеть тепло бразильского солнца, о котором он писал, а нашла холод вечных льдов. Он обнял меня на пороге, но это были объятия статуи. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он сказал, что рад быть дома, но его голос был пуст»*.

Тьягу замолчал, и Лара искоса посмотрела на него. Его челюсти были плотно сжаты, а костяшки пальцев, державших книгу, побелели. Он смотрел на строки дневника так, словно читал свой собственный приговор.

— Может, остановимся? — тихо спросила Лара. Её вопрос был продиктован не любопытством, а внезапным, острым желанием защитить его от этой боли, передававшейся через века.

— Нет, — его ответ был резким, почти грубым. — Мы должны знать.

Он снова углубился в чтение. Следующие страницы были полны смутной, нарастающей тревоги. Инес пыталась найти объяснение. Долгое плавание, усталость, ответственность за корабль и команду. Она списывала его холодность на всё что угодно, только не на самое страшное: он перестал её любить.

*«21 мая. Прошла неделя. Он почти не говорит со мной. Часами стоит на балконе нашей спальни и смотрит на океан, словно ищет там ответ на какой-то вопрос. Или словно ждёт, что океан придёт и заберёт его обратно. О сапфире он не упоминает, а я не смею спросить. Все подарки, которые он привёз — дорогие ткани, диковинные безделушки, — кажутся мне бездушной платой за молчание. Я пыталась обнять его ночью. Он отстранился, сказав, что не хочет меня тревожить. Но я почувствовала… его кожа стала холодной на ощупь. Не просто прохладной от вечернего воздуха, а холодной, как мрамор в фамильном склепе»*.

При этих словах Лара вздрогнула. Холод. Тот самый ледяной, неестественный холод, который она почувствовала, коснувшись руки Тьягу в библиотеке. Это не было её воображением. Это было реально. И это началось тогда, два века назад. Проклятие было не в стенах. Оно было в крови.

*«Ночи стали худшим временем. Он почти не спит. Я слышу, как он ходит по комнате, от тени к тени. А когда засыпает, его мучают кошмары. Он кричит во сне. Но это не португальская речь. Гортанные, чужие, пугающие слова, похожие на проклятия. Я бужу его, он смотрит на меня безумными глазами и не сразу узнаёт. А потом отворачивается к стене и молчит до самого утра. Та тень, о которой я писала сестре, она здесь, с нами. Она спит в нашей постели, она сидит с нами за столом. Это не просто печаль. Это что-то живое. И оно пожирает моего мужа изнутри»*.

Лара затаила дыхание. Она почти физически ощущала ужас молодой женщины, запертой в огромном доме с человеком, которого она любила больше жизни и который на её глазах превращался в незнакомца.

*«1 июня. Я нашла это, когда чинила его дорожный камзол. Во внутреннем кармане был не сапфир, который он обещал. Там, завёрнутый в кусок тёмной кожи, лежал маленький, гладкий камень чёрного цвета, похожий на обсидиан, но гораздо плотнее. Он был испещрён странной резьбой, не похожей ни на один известный мне узор. Но самое страшное было не это. Камень был холодным. Неестественно, невыносимо холодным, словно только что из ледника. Я выронила его, как раскалённый уголь. Вашку, войдя в комнату, увидел камень в моих руках. Я никогда не видела его таким. Его лицо исказилось от ярости и… страха. Он выхватил камень, прошептав: „Не трогай!“. Теперь он носит его на шее, под рубашкой. Я чувствую его холод, даже когда он просто проходит мимо»*.