Книга Цветы барбариса, страница 68 – Стелла Майорова

Запустил мотор.

Она спала всю дорогу, свалившись на мое плечо. Лоб горячий. Щека терлась о мой воротник. Пахла мандаринами, спиртом и бедой.

Молча вывез ее из Твери.

Когда мы пересекли указатель «Москва», я сжал руль так, что кожа на обветренных костяшках едва не потрескалась в кровь.

Украл ее.

И назад дороги не было.

А она даже не проснулась.

Рома

Она не проснулась, и когда я подхватил ее на руки и понес в подъезд. Не стал будить, просто хотел поскорее затащить ее к себе.

Гребаный болт, какая же она хрупкая. Один запах мандарин, завернутый в пуховик.

Сердце пиналось от нее, как сумасшедшее.

Открыл дверь плечом. Занес. Темно. Тихо.

Уложил на диван. Аккуратно. Почти как ребенка, только с бешеной дрожью в груди.

Сел рядом. Долго смотрел. Потом потянулся к молнии ее пуховика. Расстегнул. Снял с нее куртку. Осторожно.

Расстегнул сапог. Второй.

Медленно стянул. Будто разминировал.

Она что-то бормотала сквозь сон.

Я замирал. Задыхался.

Пальцы прошлись по ее щиколотке. Черт.

Я хотел ее. До бешенства. До удушья. До крика.

Хотел взять. Хотел залезть под кожу. Вгрызаться зубами в каждый сантиметр.

Но не прикасался. Только трясло всего.

Дальше раздевал осторожно, но быстро. Как мужик, у которого ладони горят, но он прикидывается ледогенератором.

Расслабленное лицо. Ресницы на щеках. Губы раскрыты. Как перестать пялиться на нее? Как выдрать ее из себя?

Я провел ладонью по ее щеке. Остановил пальцы у губ.

Она выдохнула. Сонно. Тихо. Что-то шептала во сне. Мое имя. Я задохнулся.

Закрыл глаза. Считал. До десяти. До тридцати. До хрена.

Накинул плед. Укрыл. Отступил.

Сидел на кухне пару часов и читал все, что смог найти про аварию Ермолаева.

«Все случилось вечером, около девяти».

Руки затряслись.

«Он ехал по Садовому кольцу. Рулевое начало «вести» внезапно, прямо на мосту у Смоленской. Машину потянуло влево».

Я смотрел видео с регистраторов очевидцев. Снова и снова пересматривал.

Я будто нутром ощутил тот самый момент, как руль «провалился». И оборвалась связь между руками и колесами.

О, зуб даю, тебе было очень страшно.

Ты паниковал? Когда нажал на тормоз, а педаль ушла под ногу мягко, без усилия. Без сопротивления. Без эффекта.

«Он выехал на перекресток у Зубовской площади. Пытался повернуть. Не смог. Машина налетела на бордюр, подскочила на разделительном островке и, потеряв сцепление, на полном ходу врезалась в бетонный блок технического ограждения».

Гребаный болт, переднюю часть вмяло до кресла.

Последнее, что прочел: «Смерть наступила сразу».

Закрыл глаза и устало потер пальцами.

Вернулся в комнату. Сел рядом с ней. Потом лег. Смотрел. И все внутри рвалось в клочья. Тишина орала. Я от нее не спал.

Первый свет пробивался сквозь окно, упрямый, как она. Ложился ей на щеку. Я приподнялся и заслонил собой. Пусть поспит. Солнце исполосовало ее волосы.

Она дышала прямо в мою шею, прерывисто, тепло.

Я тогда проснулся от ее локтя в живот. И от того, как сердце пиналось, как бешеное.

Она спала, свернувшись в бублик, притянув мою руку к груди.

Худющая.

Я дышал в ее макушку. Считал веснушки на ключице.

И не верил, что она здесь. Со мной.

Черт, как я в нее влип.

Она хмыкнула, глаза открылись.

— Рома, какого черта? — она откинулась на спину и обвела глазами комнату. В голосе не было злости, на самом деле. Он был немного севшим от Земфиры и мороженного. Повернулась и зарылась обратно в меня.