Книга Цветы барбариса, страница 113 – Стелла Майорова

— Тим, не трогай это, я сказала! — мама отдернула брата и снова вернулась к трубке: — Прости, у нас тут… ты понимаешь. Дурдом.

— Я… просто… — я сглотнула. — Просто хотела поговорить. Есть минутка?

— Да-да, говори, я слушаю, — быстро, будто торопилась, будто мне дали шестьдесят секунд на исповедь. — Как ты там?

— Не знаю. — Слезы подступали к горлу. — Я просто… я устала. Очень. Хотела тебя услышать.

Тишина длилась секунду, может две.

— Ты у меня сильная, со всем справишься.

— Мам… — сорвалось у меня, как крик изнутри, но вслух вышло шепотом.

Снова на фоне раздался плач. Топот.

— Даня, да не трогай брата, ты слышишь? Варюшка, прости. Им что-то вечно надо.

— Ничего, — я пробормотала, но уже все чувствовала. — Слушай…

Меня перебили:

— Как твой цветочный магазин?

Я сглотнула.

— Да, нормально, — протянула рассеянно свою привычную ложь.

— Умница, — коротко ответила она, будто похвалила чужого ребенка. — Ты у меня девчонка пробивная, смышленая. Я всегда знала: ты уж точно не пропадешь.

Больно кольнуло в грудь. Тишина. Я ждала. Хотя бы еще один вопрос. Но ее голос все больше уходил в фон, к чужим детским голосам, к чужой жизни.

Я прошептала:

— Мам…

— Слушай, давай я тебе потом перезвоню? Дома безумие, честно. Близнецы на больничном, с ума сходят сегодня. Даниил! Да положи ты эту вилку!

— Я просто…

— Я правда рада, что ты позвонила, ты молодец. Держись там, Варюш, звони почаще! Обнимаю.

Щелчок.

Гудки.

И тишина.

Я смотрела на экран, и горло сжало так, что не вдохнуть. Она сказала «обнимаю», но в этой дежурной фразе не было ни капли тепла для меня. Словно я позвонила чужой женщине.

Стыд накрыл меня горячей волной, за то, что позволила себе слабость и позвонила, за то, что нуждалась снова, хотя зареклась, за то, что у нее теперь другая жизнь, где нет места моей боли.

Я будто подглядывала в чужое окно, потому что думала, что оно мое…

Я шла по знакомой дороге в знакомый двор.

Дом из детства. Лифт с облупленной кнопкой. Коридор, пахнущий нагаром и хлоркой. Все было привычно до рвоты.

Я не звонила, просто открыла ключом, который почему-то все еще у меня был.

Тошнотворный запах ударил в лицо.

Сырая вонь перегара, мусора, плесени и чего-то тухлого. Пахло разложением, не тел, но жизни.

Старый диван промят. Под ним пустые бутылки, пакеты, окурки, обертки.

Он спал на животе, вперившись лицом в заляпанную подушку.

А я видела другого: того, кто когда-то носил меня на плечах. Я цеплялась за его воротник, а он пах бензином и мятными сигаретами, не кисло-гнилым перегаром. Мы бежали по этим же дворам, он смеялся и подбрасывал меня к небу. Так высоко, что казалось, я лечу. Ветер свистел в ушах, а папины руки всегда ловили, крепко, надежно.

У меня не стало этих рук уже давно. Остались только чужие, дрожащие, грязные пальцы, свисающие с края дивана.

Я открыла окна. Стала убираться, как сумасшедшая. Нервно, лихорадочно.

Это не помогало. Ни этой уничтоженной квартире, ни моей менталке.

Он все еще спал.

Я ушла в ближайший магазин. Купила продукты.

Вернулась и приготовила суп.

Села рядом с тарелкой.

— Пап, вставай. Тебе нужно поесть.

Он мычал. Зашевелился. Потом сел. Помятое, перекошенное лицо. Глаза как у мертвеца, в тумане. Чужие совсем, надо же.

— Чего приперлась? — пробормотал он, тяжело дыша.