Книга Цветы барбариса, страница 116 – Стелла Майорова

— Я знаю, когда у тебя болит, — потрепала меня по щеке. — Ты опять заступился за кого-то? Снова тумаков отхватил? — она гладила мое лицо. — Когда уже кто-то за тебя будет получать? — она уныло улыбнулась.

А я вспомнил ту самую, что истекала кровью на моей кухне. Грудак сдавило.

— Пусть не получают, — мотнул головой, — лучше я сам, — поцеловал ее в макушку.

Она после меня останется совсем одна. Черт.

— Сына.

Я поднял лицо. Молча долго смотрела мне в глаза, заставляя ежиться.

— Она разве стоит того, чтоб я тебя хоронила заживо? — прошептала.

Я молчал. Смотрел на эту женщину, что держала меня с пеленок, и знал: она почувствует правду, даже если я не скажу ни слова.

— Не надо, сынок, не по-людски это, не по-мужски, — звучала разочарованно. Я сглотнул мерзкий тугой ком в горле. — Нехорошо, — качнула головой, — мы с папой тебя не так растили.

Я потупил взгляд.

Ма, у меня только с ней так сердце билось. Дралось со мной в груди, избивало, пинало. За нее дралось ни на жизнь, а на смерть. И я проиграл ему. Мертвый я без нее, мама.

Не сказал вслух, конечно. Потому что стыдно.

— Пока еще не поздно, Ромочка, я тебя очень прошу…

Поздно, слишком поздно.

Она только вздохнула в ответ на мое молчание и похлопала меня по рукам.

— Яночка пришла, мы оладушек напекли, — она отстранилась.

Я рассеянно кивнул.

— Умойся и кушать приходи, — она потрепала меня по щеке, как маленького, и ушла.

Я так и остался сидеть на жопе, придавленный своей сраной жизнью.

Слушал, как засвистел чайник. Скрипнула дверца шкафчика: мама доставала цикорий. По утрам был цикорий, по вечерам — каркаде. Любимое печенье отца «К чаю» всегда было на полке. Он намазывал на него сливочное масло. А мама ругалась на его холестерин.

Я услышал топтание за порогом и быстро вытер мокрые глаза.

— Ром? — Яна появилась в дверях, маленькая, с плечами, сжатыми в дрожащий каркас. Пальцы теребили край блузки, взгляд метался.

— Привет, — я выдохнул, уставившись в пол.

Она шагнула ближе, неловко, будто боялась, что я оттолкну.

— Где ты был? Я места себе не находила, — она пугливо сделала шаг ко мне. Я не смотрел на нее. — Ты… опять нашел ее?

Я не ответил. Только сжал кулаки на коленях. Горло стиснуло, как от удавки.

— Всегда будешь находить, — прошептала отрешенно. — Да что с тобой, боже мой?! Бегаешь за ней, как мальчишка!

— Янка… не ори, — я кивнул подбородком на дверь в кухню, где мать хлопала кастрюлями.

Она шагнула ближе.

— А пусть услышит! Пусть узнает, какой ты на самом деле! — в ее глазах задрожали слезы.

Я опустил голову и горько кивал.

— Ну почему ты так со мной?

— Я не могу больше. — Я поднял взгляд. И это был не я — в зеркале ее глаз был кто-то чужой, иссохший, злой.

Она застыла. Как будто я ударил.

— Все, не видишь? — я развел руки в стороны. — Со мной покончено.

— Ты из-за нее совсем больной стал. Жестокий. Отстраненный. Я совсем не знаю тебя.

— Не знаешь, — кивнул. — Я тебе не понравлюсь.

— Прекрати, — она подалась вперед, хватая меня за руки. — Ты пугаешь меня… Ты не такой, ты самый добрый. Самый нежный! Ты хороший человек! А сейчас… кто ты вообще?!

Я опустил глаза.

— Кусок дерьма. И муж из меня дерьмовый будет.

— Будет ли? — ее голос сорвался в нервный смешок.

— Не будет. Больше ничего уже не будет.