Книга Цветы барбариса, страница 110 – Стелла Майорова

Я шел как подбитый. Как будто меня вышвырнули из собственной жизни.

Да пошло оно все.

Пошла она.

Свернул в подворотню. Сел на бордюр. Уткнулся лбом в колени. Дышал как после драки. Плечи дергало. То ли от холода. То ли от того, что внутри все трещало. Мне казалось, сердце пиналось сильнее обычного. Внутри уже все сдохло.

Я просто сидел и молчал.

Как будто, если замереть, время вернется.

А внутри мерзко звенело:

«А она вообще была твоей, Ромашка?»

Я закрыл глаза.

И улыбнулся.

Горько.

Медленно.

Я не хотел идти домой. Я хотел забиться в щель, как таракан. Спрятаться. Словно ребенок, я нуждался в убежище.

Дверь захлопнулась за спиной, как крышка гроба. Я еле попал ключом в замок: руки тряслись. Все дрожало, как будто мотор заклинило, и вибрация шла по костям.

В прихожей было темно.

Запах жареного и стирального порошка. Дом.

— Рома?.. — мамин голос из кухни.

Я не успел ответить.

Она вышла в халате, в глазах паника, как будто увидела не сына, а чудовище.

— Господи, ты где был?! Я думала… Я уже… — голос сорвался.

Я припал плечом к стене. Устало. Обреченно. И смотрел мимо нее.

Не мог выдавить ни слова. Ни звука. Ни выдоха.

Она подбежала. Потрогала лицо, погладила плечи.

— Мальчик мой, что с тобой?! Тебя били?! Ты… ты пьян? Ромочка, скажи хоть что-нибудь…

Я не сказал.

Прошел мимо нее, как глухонемой.

В комнату.

На диван.

Свалился боком, свернулся в комок, сжав кулаки, будто пытался удержать что-то внутри, чтобы не разлетелось к хренам собачьим.

Мама зашла тихо. Не говорила больше.

Села рядом. Запахло ее духами.

Секунда — и моя голова оказалась у нее на коленях. Как в детстве, когда мир рушился от двойки по математике.

Но сейчас рухнул не мир. А я.

Нахрен весь.

Вдребезги.

С лязгом.

На металлолом, который она тщетно пытается склеить своими ладонями.

Но я лежал, взрослый мужик, в синяках, с раскуроченным нутром, и думал: не заслуживаю ее рук. Не сегодня.

Я просрал все, что можно было просрать. Свою жизнь. Женщину, которую люблю. Женщину, которая любила меня с детства. Самого себя.

А она все равно гладила меня. Мягко. Осторожно. Словно я снова был ребенком, у которого разбитые коленки, а не сердце.

Ее пальцы дрожали, но не отпускали. И это было единственное, что держало меня, чтобы не провалиться в полную темноту.

И я заплакал.

Молча.

Без звука.

Слезы текли по носу.

— Все хорошо, сыночек, — шептала она. — Все хорошо…

Но я знал — не хорошо.

Никогда уже не будет хорошо.

Я был по уши в дерьме.

Варя

Он сидел на полу, у стены, сгорбился, сжался в комок. Вдавливал ладони в виски так, будто хотел проломить череп.

Тело его мелко трясло, из горла вырывался странный, рваный стон: не крик, не всхлип, а животный звук, будто зверь застрял в капкане и ломает себе лапы, лишь бы выбраться.

Я будто увидела не человека, а остатки. Серая, обугленная тень.

Он даже не посмотрел. Только раскачивался взад-вперед, будто застрял в каком-то сломанном ритме компульсии.

И мне стало страшно.

По-настоящему страшно.

— Рома… — выдохнула я, и имя дрогнуло в воздухе, ломкое, беспомощное. — Ромочка, пожалуйста…

Я опустилась рядом, на корточки, трясущиеся колени хрустнули от напряжения.

Потянулась к нему, будто могла схватить руками его боль, вытянуть из него этот хрип.