Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 71 – Дарья Милова

— Вадим… — тихо позвала я, но он не отозвался.

Он перелистнул страницу, но пальцы дрожали, и я знала — он читает, но в голове его сейчас что-то ломается.

Его губы чуть приоткрылись, словно он собирался что-то сказать… но не смог.

— Ты… — начал он, но замолчал, будто слова застряли где-то в горле.

Я видела, как напряглись мышцы на его челюсти, как он тяжело сглотнул.

Это был не тот Вадим, который привык держать всё под контролем.

Сейчас он выглядел так, будто кто-то выбил из-под него землю.

— Я не знаю, что… — наконец произнёс он и резко выдохнул, отводя взгляд в сторону. — Чёрт…

Я медленно потянулась к дневнику, к той части, где между страницами что-то шуршало.

— Это ещё не всё, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал почти чужим.

Вадим перевёл на меня взгляд, в котором смешалось всё — настороженность, злость, любопытство.

Я достала сложенный пополам лист и развернула его.

Нет… не лист. Фотографию.

Его глаза сузились, когда он понял, что видит.

На снимке — мама.

Молодая, красивая, с улыбкой, которая всегда казалась мне неприступной.

Рядом — Астахов. Не такой, как сейчас: моложе, с мягче очерченными чертами, но уже с тем внимательным, опасным взглядом, который прожигает насквозь.

И ещё один — Савелий Троицкий. Молодой, слишком молодой, с хищной ухмылкой, и его рука лежала на талии моей матери так, будто он имел на это право.

Их поза… она была слишком близкой, слишком интимной.

Слишком такой, о которой нельзя просто сказать «друзья».

Я подняла глаза на Вадима.

Он не мигая смотрел на фото, и я почти слышала, как в его голове перемешиваются догадки, воспоминания и подозрения.

Мышцы на его челюсти снова напряглись, а пальцы сжались так, что костяшки побелели.

— Ева… — его голос стал низким, почти рычащим. — Что, блядь, это значит?

Я никогда… никогда, блядь, не мог представить, что увижу такое.

Не в кошмарах, не в самых грязных догадках.

Я стоял, вцепившись в край стола так, что доска под пальцами хрустела.

Перед глазами — это чёртово фото.

Её мать. Астахов. Савелий, мать его, Троицкий.

И не просто рядом — а так, будто между ними не границы, не приличия, а общая постель и слишком много тайн.

В голове гул стоял, как от выстрела в упор.

Я пытался найти хоть одну логику, хоть одну нитку, за которую можно потянуть, но их было слишком много, и каждая вела в дерьмо.

Астахов — ладно, он из тех, кто всегда влезает туда, куда не просят. Но Савелий? Савелий, блядь, в этой картинке?

Он же… он же сейчас сука, должен быть на другом конце поляны, под прицелом. А выходит, что он был в центре этого всего задолго до меня.

Я никогда не любил чувствовать себя пешкой. Но в эту секунду — я почувствовал именно это.

Кто-то двигал мной всё это время.

Кто-то знал больше, чем я.

И, похоже, этот кто-то — женщина, которая сидит напротив и держит эту фотографию, как чёртову гранату без чеки.

Я поднял глаза на Еву.

Она не отвела взгляд. Даже не дрогнула.

И это, блядь, бесило сильнее всего.

Потому что я не знал — она тоже в игре, или просто стала её заложницей.

В груди что-то сжалось так, что я едва мог дышать.

Смешалось всё: злость, недоверие, желание вырвать у неё этот снимок и прижать к стене, пока она не расскажет всё.

Я ненавижу, когда у меня нет контроля.

А сейчас я его потерял полностью.