Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 74 – Дарья Милова

— Я взломал компьютер твоего отца, — сказал я медленно, смакуя каждое слово, потому что знал, что назад дороги уже не будет. — И там нашёл кое-что.

Её брови чуть дрогнули, но она молчала.

— Твоя мать… — я сжал челюсть, чтобы не сорваться, — умерла не от инфаркта, как тебе втирали все эти годы. Она наглоталась таблеток. Много. Смертельная доза.

Ева дёрнулась, будто я ударил её кулаком.

— И твой отец это скрыл. Подтер всё. Медицинские отчёты, заключения, даже показания свидетелей. Официально — «сердечный приступ». А на деле… — я наклонился ближе, чувствуя, как она задержала дыхание, — на деле он сделал всё, чтобы никто не узнал, почему она на самом деле умерла.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как в коридоре скрипнула доска.

Её взгляд метался между моими глазами и моими губами, но я видел — в голове у неё уже бушует шторм.

— Зачем… — прошептала она. — Зачем он это сделал?

Я усмехнулся без радости.

— Вот это, Ева, мы и выясним. Но поверь… ответ тебе точно не понравится.

Я выпрямился, оставляя между нами чуть больше воздуха, и бросил взгляд на дневник, лежащий на столе.

— И, возможно, он связан с тем, что твоя мать писала в последних страницах.

Прошла неделя.

Неделя, как мы с Морозовым перестали жрать друг другу мозг и наконец-то поняли — мы команда. Дерьмовая, больная, но настоящая. Вместе мы раскрыли слишком много грязи, чтобы теперь повернуть назад.

И вот я сплю.

Точнее — валяюсь в своей постели, наполовину во сне, наполовину в мыслях о том, как странно изменилась моя жизнь.

И тут дверь срывается с места.

— Вставай, Лазарева, — голос Морозова звучит так, будто сейчас начнётся война. — Быстро.

Я вскакиваю, сердце уходит в пятки.

— Ты что, с ума сошёл? — но вижу его лицо. Жёсткое, напряжённое. Ни капли сомнений. И понимаю — что-то серьёзное.

— Одевайся, — бросает он, протягивая мне чёрную куртку. — Сейчас мы проследим за твоим папашей.

Меня прошибает холод.

— Куда он поехал?

— Вот и посмотрим, — в его глазах сталь, и я больше не задаю вопросов.

Через пять минут мы уже сидим в машине. Ночь сгустилась, асфальт блестит от мороси, дворники ритмично смахивают капли. Мы едем без фар, на расстоянии, следим за чёрным «Майбахом» отца.

Я смотрю на красные огни впереди и чувствую, как злость копится внутри.

Всю жизнь он строил из себя короля. Весь город смотрел на него снизу вверх. Но я — его дочь. И я знаю, что всё это враньё. Что у каждой его улыбки есть вторая сторона.

— Сколько ещё он будет держать нас за идиотов? — срываюсь я, вцепившись в ремень. — Сколько ещё он будет шептаться по ночам с кем-то в тени?

— Пока мы его не прижмём, — отвечает Морозов. Глухо, ровно. Его пальцы крепко держат руль, и я вижу, как на скулах ходят желваки. Он ненавидит это не меньше меня.

Отель сиял, как грёбаный дворец. Мраморные колонны, хрустальные люстры, ковры, на которых страшно ставить ногу — вдруг запачкаешь своей грязной жизнью. Машины с тонированными стёклами подъезжали к парадному входу одна за другой, но когда из «Майбаха» вышел мой отец, даже швейцар вытянулся, будто перед ним божество.

— Чёрт… — выдохнула я, уткнувшись в стекло. — Зачем он сюда приехал?

Морозов не ответил. Глаза прищурены, пальцы мертвой хваткой держат руль. Он смотрел не на отца — на двери отеля, будто видел сквозь стены.