Книга Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики, страница 13 – Дия Семина

— Я согласна. Составляй бумагу, дорогой. Прочту и подпишу.

Мы снова пожали руки, но теперь медленнее, и с большим жаром, прям проняло. Чувствую, что за пару недель он просто сдастся, ибо, затащив меня в постель, вообще ничего не потеряет, и жена, и фабрика останутся при нём. Договор, по сути, пустой, просто способ выйти из тупиковой ситуации, не потеряв лицо.

Это понимаю и я и Савелий, а вот маменька и папенька Аннушки – вряд ли, но они и не являются сторонами «спора».

Из коридора вдруг раздался возглас няни: «Не мо-о-о-ожет быть! Ладно, ладно!»

Они явно обо мне договаривались. Тоже мне пятая колонна предателей в собственном стане.

Мамаша, не заходя в гостиную, прошептала томным голосом:

— Иван Петрович, поедемте домой, мне нездоровиться, что-то сердечко прихватило. А ты, дорогая моя, доченька, будь любезна навести больную матушку, хоть бы завтра!

— Конечно, матушка! — отвечаю таким же делано сладеньким голосочком.

Родные даже чаю не попили, как налетели, так и улетели.

И кажется, это была инициатива матушки, Савелий точно послать за Шелестовыми не успел.

Мамаша явно в сговоре с Орловым. Я же на свиданку не приехала, вот они и зашевелились.

Этого ещё не хватало.

Как только карета отъехала, а муж поспешил в кабинет составлять брачный договор, я схватила под руку няню и повела в кухню:

— А теперь рассказывай всё!

Я устала, после непростых переговоров в теле до сих пор ломота, как в первые дни при гриппе. Кстати, может, и так. Какой-то новый вирус появился, потому Аннушка и слегла. Но всё равно, я должна узнать всю правду у няни, пока она не придумала, как отвертеться.

— Как Вас по имени-отчеству?

— Вот мать честная, правда, что ли, забыла? — старушка резко зыркнула на меня, не доверяя, видимо, отношения у неё с Анной всегда были не самые простые.

— Всё забыла, говорю же, даже имя матушки. И лучше тебе, дорогая моя нянюшка, не утаивать тайн. Что тебе сказала моя матушка сейчас? М?

Услышав, что я забыла самые близкие имена, няня перекрестилась.

— Может, умыть тебя от сглазу, милая моя. Дай-ка лобик. Тёплый. От ведь, меня Прасковьей Антиповной кличут, матушку твою, дитятко, Марьей Назаровной. Давай-ка чаю на травах от хвори-то заварю.

— Чай — это хорошо, в горле и правда щиплет. Но, пожалуйста, расскажи, что произошло? Почему я так вцепилась в этого Орлова? Неужели прям посуду вчера била?

Вместо ответа няня покосилась на ведро в углу и там реально белеют осколки посуды, и не самой дешёвой.

Что-то мне стало нехорошо, присаживаюсь за старый кухонный стол у окна и жду, когда Прасковья нальёт ковшиком воду в чайник и подкинет дров в печь.

Она вдруг быстро заперла дверь, повернулась ко мне, руки в боки и посмотрела с явным разочарованием.

— Сбегала ты ужо с ним. До свадьбы дело было. Мой грех. Не усмотрела. Но поймали, священник заподозрил неладное, тот батюшка, какой должен был вас тайно обвенчать, понял, что дело неладное, грех на душу брать не решился, да запер тебя, и к родителям служку оправил. Замяли дело, а то бы Орлову твоему ещё и взыскание, да от родни его прилетело бы. Услали одного на Кавказ. А тебя замуж выдали за Савелия Сергеевича. И муж твой о конфузе не знает.

— О мой бог! И теперь этот самый Орлов вернулся в столицу, дал мне знать о себе, и тем вызвал истерику.