Книга Любовь как приговор, страница 101 – Татьяна Кравченко

Физическая боль стала грубым, унизительным напоминанием о его новой природе. Немощь, всепроникающая усталость, ледяной холод подземелья, проникающий в кости, постоянное нервное напряжение – его тело, ставшее смертным, не было создано для такой пытки. Головокружение подкатывало волнами, колени подгибались от слабости, спина ныла от бесконечных часов стояния у решетки, а в груди постоянно горело от вины и бессилия.

Страх и отчаяние висели над ним черным саваном. Страх, что эти редкие моменты просветления – последние, что она навсегда останется запертой в теле чудовища. Страх, что его собственные, столь хрупкие теперь, силы вот-вот иссякнут окончательно, и он рухнет, не в силах даже смотреть на ее муки. Но сильнее всего было отчаяние – ледяное, всепоглощающее понимание, что выхода нет. Никакого. Только решетка, разделяющая их. Только эти сырые, безжалостные стены. Только бесконечная агония, их общий, выкованный из его ошибок ад. Он был заперт в нем навсегда, на расстоянии трех шагов от своей погибшей любви и созданного им кошмара.

Он стоял у решетки, тень прежнего Древнего вампира, дрожащий смертный с глазами, полными бездонной муки. Каждый вдох Элианы за решеткой был вдохом его личного ада. Каждый ее крик – эхом его собственного крика души. Он держался только на последней тонкой нити – надежде, что этот кошмар когда-нибудь кончится, и она вернется. Но даже эта надежда уже пахла кровью и отчаянием.

Ночь, казалось, сгустилась до предела, вобрав в себя весь его стон и ее вопли. Время потеряло смысл, растянувшись в бесконечную муку. Только холод камней и прутьев оставался реальным, высасывая последние капли тепла из его смертного тела. Когда предрассветный холод, цеплявшийся за камни подземелья, стал единственным ощутимым изменением, Дамьен дремал, прислонившись лбом к ледяным прутьям решетки, его исхудавшее тело дрожало от усталости и вечного холода. Тяжелый, беспокойный сон прервало осторожное прикосновение к плечу.

— Господин… – голос Мариуса звучал тихо, бережно, но напряженно. – Вам бы… отдохнуть. Хотя бы час. В комнате наверху топят…

Дамьен вздрогнул, открыл запавшие, красные от бессонницы глаза. Взгляд его тупо скользнул по знакомым очертаниям комнаты, замер на свернувшейся калачиком фигуре Элианы на подстилке. Обычное зрелище после приступа ярости. Он мощно потряс головой, отгоняя слабость.

— Нет, Мариус, – прохрипел он, голос севший, но непреклонный. – Я… буду тут. До… конца. Каким бы он ни был.

Мариус молча кивнул, лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах – глубокая тень тревоги. Он достал из кармана небольшую бархатную коробочку, вложил ее в дрожащую руку Дамьена.

— Кольцо… готово, господин.

Дамьен механически сжал коробочку, не глядя. Его внимание вдруг напряглось. Тишина. Не рычание, не скрежет, не удары. Неестественная, глухая тишина из-за решетки. Он резко повернулся.

Элиана не металась. Она лежала неподвижно, свернувшись калачиком, как испуганный ребенок. Губы ее шевелились, беззвучно шепча что-то в грязь подстилки. Дамьен прислушался, затаив дыхание. Сквозь тяжелый воздух донеслось:

— …жасмин… и сандал… жасмин… и сандал…

Слова пробились сквозь туман его сознания, как луч. Ее слова. Их запах. Дамьен вскочил так резко, что голова закружилась, схватился за прутья для опоры.