Книга Любовь как приговор, страница 100 – Татьяна Кравченко

Но самой жестокой пыткой были моменты просветления. Когда ярость внезапно стихала, смывая безумие, оставляя лишь ошеломленную пустоту. Она замирала, дикие, но узнающие глаза медленно оглядывали камеру. Видела запекшуюся кровь на изорванном платье, царапины на руках, ужасающую реальность каменных стен и непробиваемых прутьев. И тогда раздавался крик. Не звериный, а человеческий, пронзительный до мурашек крик чистого ужаса и беспомощности.

— Дамьен! Что это? Где я? Выпусти! Пожалуйста, выпусти меня! Я не хочу тут быть! Это кошмар!

Ее голос, хриплый от предыдущих воплей, звучал детски беззащитно. Она бросалась к решетке, вцепляясь в холодные прутья, прижимая искаженное страхом лицо к металлу. Настоящие, горькие, человеческие слезы текли по ее грязным щекам.

В этот миг его сердце разрывалось на части. Слезы жгли его собственные глаза, подступая огромным комом к горлу.

— Милая… Солнышко… Я здесь! Я здесь! – хрипел он в ответ, прижимая свою ладонь к ее пальцам через преграду. Беспомощность душила его сильнее любой петли. Он был готов сорвать замок голыми руками, разрушить стену, вынести ее на свет, прочь от этого ада. Видение Айсы, угроза кланов – все меркло перед мукой в ее глазах. Он плакал. Беззвучно, но отчаянно, стоя в позоре своей новой, смертной слабости по ту сторону решетки. Слезы смешивались с пылью веков на его щеках. В ее глазах он видел своего прежнего светлячка – того, кого любил, – запертого и терроризируемого чудовищем, которое сам же и породил своей кровью и небрежностью.

Именно в эти моменты хрупкой надежды он совершал роковой шаг предательства. Желая утешить, коснуться, хоть каплей тепла смягчить ее боль, он приближался. Но стоило ему сделать шаг ближе к решетке, его запах – запах смертной, теплой, невероятно притягательной крови – достигал ее. Человеческий ужас в глазах гас мгновенно, словно выдутый ветром. Зрачки расширялись до бездонных черных дыр, наполняясь внезапной, первобытной жаждой. Рыдания срывались на полуслове, превращаясь в низкое, угрожающее рычание. Она притягивала лицо к решетке, как ошпаренная, шипя, огрызаясь, всем видом показывая зверя, почуявшего недоступную добычу. Ее взгляд прожигал его насквозь – смесь ненависти к тюремщику и неконтролируемого, животного желания к его крови.

Это было самым убийственным предательством. Он – источник ее проклятия, ее тюремщик, и теперь – главный объект ее кровожадного инстинкта. Его собственная, превращающаяся в человеческую, плоть предавала последние проблески ее разума с каждым его вдохом. Он не мог приблизиться, чтобы утешить, не спровоцировав монстра. Каждый его шаг в подземелье был изменой ее человечности. Каждая капля его крови, бьющая в жилах так близко, – ядом для ее души.

Его переживания были калейдоскопом ада, каждое мгновение складываясь в новую, мучительную картину.

Невыносимая вина грызла его изнутри острее любого клыка. Каждый ее стон, кровавый след на камне, взгляд, затянутый безумием – все кричало в его сознании: «Ты сделал это! Твоя кровь! Твоя ложь! Твоя жажда покоя!» Она была живым, дышащим укором его эгоизму, его роковой небрежности.

Беспомощная ярость кипела в ответ – ярость на слепую судьбу, на холодную Айсу и ее видения, на самого себя, на всю проклятую вампирскую сущность, которая, как червь, пожирала его Элиану изнутри. Но эта ярость, дикая и всесокрушающая, разбивалась о жестокую реальность: о его новую, смертную немощь, о холод прутьев, о невыносимую необходимость быть ее тюремщиком. Он мог лишь сжимать кулаки до боли, чувствуя, как бессилие разъедает его душу.