Книга Ленинградцы, страница 27 – Владарг Дельсат

В следующий приход мамы я наблюдаю за ней внимательнее, но всё равно не чувствую расхождений с тем поведением, которое помню. А должен бы чувствовать, потому что тогда была война и мы все умирали от голода. Этот факт проникает в мой мозг ледовой иглой как-то вдруг, мгновенно, отчего я не могу удержать вопрос в себе.

— Что происходит, мама? — интересуюсь я, внимательно за ней наблюдая.

— Всё в порядке, сынок, — а голос звучит напряжённо, да и глаза дёрнулись. — Просто устала на работе.

Мама мне соврала. Я видел своими глазами — она соврала мне, а ещё в её глазах промелькнула злость. Возможно ли, что она готовится… Такого не может быть! Ведь это мама! Мама! Неужели…

— Скоро вас выпишут, — наконец говорит она. — С вами будут разговаривать очень важные люди.

И вроде бы всё правильно, вот только выписывать для этого необязательно. Ну и голос у мамы ровный, спокойный. Прошло всего полторы недели, какое выпишут? Что-то тут совсем не так, просто совершенно. Может быть, стоило остаться в будущем, чтобы не ждать предательства от родных людей? Почему я, в принципе, ожидаю подобного? Наверное, потому что знаю, что это возможно. Сколько историй я слышал…

— Разговаривать или допрашивать? — уточняю я и, увидев выражение ее глаз, роняю. — Ясно.

— У нас нет другого выхода! — зло восклицает мама, но я лишь поворачиваюсь спиной, обнимая всхлипнувшую Алёнку.

Мама избегает меня по имени называть, я отлично понимаю, что это значит. Профессор на кафедре объяснял нам принципы различения правды и лжи. Не верит мама, что я её сын, и, решая между нами с Алёнкой и своей семьёй, даже не делает попытки предпочесть нас. Странно, что она выбирает, по идее, не должны были ещё ставить пред выбором… Нелогично, совсем нелогично. Что-то тут совсем не так.

Я закрываю глаза, погружаясь в свои мысли, но слышу всё происходящее и в палате, и в коридоре. Шаги. Уверенные шаги нескольких человек, приближающиеся к палате. Я понимаю — это за нами. И внутри меня от этого осознания поднимается волной отрицание, я не хочу, просто не желаю этого. Мне кажется, я слышу эхо взрыва, что-то шипит, и вдруг становится очень холодно.

Я плыву в холоде, как будто решил искупаться в осенней Неве. Я плыву, вокруг всё чёрное, почти что небывалое, только сверху на мне лежит Алёнка и горько плачет. Предательство всегда тяжело для осознания, даже когда всё-всё понимаешь, — оно очень тяжело. Смогу ли я поверить родным после такого? Но словно в ответ на мои мысли внезапно появляется ощущение тепла, и я вдруг понимаю, где нахожусь.

— Папа, что случилось? — негромко спрашивает меня Алёнка.

Эмоций ни у неё, ни у меня снова нет, что очень хорошо, потому что мы в своей тёплой одежде сидим в инвалидной коляске у стены какого-то дома. День сейчас летний, окрестности мне знакомы — это проспект Двадцать пятого октября. Одежда на мне, да и на Алёнке, та самая, из будущего, под дочкой явно лежит и та самая книга. Значит, произошла полная перемотка. Надеюсь, правда, что это не снова сон.

Люди вокруг нас будто не замечают, что не очень обычно, но меня пока устраивает, а вот милиционер на углу… Судя по его форме, точнее именно по фуражке, у нас сейчас не тридцать третий год, а как бы не тридцать девятый, если не позже. Но люди вокруг улыбаются, значит, войны нет. Что я сейчас буду делать?