Онлайн книга «Ленинградцы»
|
Каша съедена, я подсаживаюсь к Алёнке моей, глажу её по голове, а сам размышляю о том — ноги её как? Ладно, месяц прошёл, но у неё же реабилитация должна была начаться, а мы этого месяца не помним. Как же тогда с ногами? Сейчас узнаем, кстати. — Папа, а почему я за ночь потолстела? — интересуется дочка. — И кушать не так сильно хочется. — Понимаешь, доченька, — вздыхаю я, — если верить календарю и тому, как мы выглядим, прошёл месяц. Только мы его не помним, правильно? — Месяц? — удивляется ребёнок, что и является ответом на мой вопрос. — Но… — Лучше никому не знать, что мы этого не помним, — сообщаю я ей. — Пусть это будет нашей тайной. — Тайной? — задумывается ребёнок, а потом кивает. — Ладно, папочка! Тут появляется улыбчивый отец, сразу интересуясь, готовы ли мы к выписке. Я уверенно киваю, но меня беспокоит отсутствие одежды. Нашу-то нам, что совершенно логично, не отдали, но должна же она быть? В смысле, во что-то же нас оденут? Со мной всё понятно — у Сашки ещё одежда осталась, по идее, ну Алёнке можно купить. Подождём — увидим, во что нас обрядят. — Одежду для вас едва нашли, — улыбается папа. — Давайте одевайтесь, и встаём, топаем домой, там вас заждались. — Ура! — старательно раздвигаю я губы в улыбке. Вот что-то не нравится мне в том, как отец смотрит, да и как говорит. Ощущение такое, будто подменили его — какое-то предвкушающее выражение проскальзывает в глазах, злое, недоброе. Мне это очень не нравится, но, тем не менее, я помогаю Алёнке одеться, затем занимаюсь собой. Дочка моя внимательно смотрит на моего папу и дёргает меня за рукав, отчего я наклоняюсь к ней. — Дядя злой, — шепчет она мне на ухо. — Как шпион. — Спасибо, малышка, — благодарю я её, погладив по голове. Значит, Алёнка тоже что-то заподозрила. Это не очень хорошо, в частности потому, что дети чувствуют эмоции взрослых. Значит, не показалось мне, и это очень-очень грустно. Одно из трёх — либо нас не приняли, либо что-то произошло за этот месяц, либо это не мой отец. Тогда в конечной точке маршрута может ждать что угодно: от чёрного воронка до мясника. То есть, можно сказать, мы в смертельной опасности. Вопрос, что при этом возможно сделать? Мне здесь лет двенадцать-тринадцать, Алёнке шесть. Что могут сделать находящиеся в опасности двое детей? Предположим, мы сейчас в тылу врага… Тогда милиция не вариант, тогда что угодно не вариант. Скомандовать Алёнке бежать, а самому держать врага до конца? Поймают доченьку, поймают и чего-нибудь нехорошее сотворят, а то я не знаю. Значит, пока не подаём виду, а при первой возможности бежим. Думаю, план рабочий. Важнее всего мне Алёнкина безопасность, ради неё я готов на всё, даже если мне придётся бить на поражение. Хотя как врачу бить на поражение… Мотив-то понятен: мы с Алёнкой свидетели ошибок. Ошибок первых месяцев войны, защиты города Ленина; мы знаем, потому как сами видели, что наша армия вовсе не такая могучая, и, хотя победа всё равно будет за нами, заткнуть нам рот кажется вполне логичным. Можно напугать, но, скорее всего, светит нам с Алёнкой подвал и расстрел. Могут ли гэпэушники убить ребёнка? Я не хочу знать ответ на этот вопрос. * * * Открыв глаза, я вглядываюсь в календарь, облегчённо вздыхая — всё правильно, никакого месяца не прошло. Значит, приснилось? Могло ли такое присниться? Да легко, учитывая все потрясения и все мои знания об НКВД. То, что их ещё нет, ничего не значит, ведь не в чистом же поле наркомат вырос, поэтому у меня нет иллюзий по поводу органов госбезопасности. Возможно, оттого и сон. |