Книга Ленинградцы, страница 26 – Владарг Дельсат

Алёнка просыпается нормально, то есть смотрит жалобно и успокаивается от кусочка хлеба. Внешний вид у нас такой, что слабонервным лучше не показывать. Нас кормят, нами занимаются, но я всё раздумываю… А вдруг тот сон — это предупреждение? И опять слышится мне голос нашей поэтессы, дающий уверенность. Но вот вероятность предупреждения я бы не исключал.

Попробуем поставить себя на место родных. Появляется мальчик — откуда ни возьмись, кстати. Похожий на сына при этом… При этом сильно истощённый, с девочкой, называющей его папой, в медицине разбирается и рассказывает страшные вещи. Как должен поступить чекист, поверивший этому мальчишке? Понятно как. А вот родители — отец, мать — они как? Не знаю…

Во мне живёт блокада. Город в огненном кольце был совсем другим, и я всё ещё там. Для меня ничего не кончилось, потому и мыслю я теми самыми категориями. Но сейчас-то ничего этого нет, поверить в такое трудно, а ведь я очень информированный для этого времени. Я знаю многие вещи, которые сейчас секретны, потому что для меня это хоть и недавняя, но история. Как бы я поступил на месте товарища… ну, скажем, Молотова?

Не знаю, честно говоря. Даже несмотря на то, что мир этот «ненастоящий», не верю я в сказки. Давно уже не верю, с тех пор как… Ладно, забыли. Пока что мне нужно восстанавливаться, учить Алёнку пользоваться ногами и внимательно смотреть по сторонам. Кстати, а что у нас со сторонами? По дате если судить, Гришка в школе ещё, последние дни у него, Сашка скоро приедет в отпуск, значит, пока всё в порядке.

Вот только сон не даёт мне покоя, он будто намекает, что я слишком расслабился от встречи с родными людьми, которых потерял совсем недавно. Родной ли я для них? Одно дело — мама захотела узнать, почувствует ли она что-нибудь, совсем другое — каждый день меня видеть. Значит, так… Пока не напрягаюсь, хоть и трудно держать себя под контролем — я опять ребёнок, причём подросток, то есть характер у меня взрывной, а не спокойный, как прежде. Это надо учитывать, ведь я не один — у меня Алёнка.

Но проходит воскресный день, как-то сам собой, хотя доченька ощущает моё напряжение. Я вижу, что она чувствует, но молчит. Первую неделю нас не трогают — кормят часто, витамины дают опять же, Гришка приходит, мама, ну а папа всё время здесь, и как я ни приглядываюсь, ничего выходящего за рамки обычного не вижу. Хотя… тут вопрос — обычного для мирного времени или для войны?

— Папа, а тётенька как-то странно смотрит на меня, — сообщила мне Алёнка, когда мама ушла домой в очередной раз.

— А как странно? — интересуюсь я у неё, потому что ничего не заметил.

— Как будто ей меня жалко, — отвечает мне дочка.

— Ну, наверное, ей тебя жалко, вон ты какая худая! — глажу я её по голове.

Доченька задумывается, задумываюсь и я. Неужели это и есть оно самое? То, о чём был сон? Нужно присмотреться и к маме, и к папе. К Гришке присматриваться бессмысленно, ему точно ничего не скажут. В принципе, дядя Вася мог подать весточку из Москвы, поэтому и изменилось отношение, что Алёнка очень хорошо почувствовала. Тогда может существовать указание — откормить до определённого состояния, чтобы затем… Но тогда это не пуля, это дальний Север. Вот если в расстрел детей мне не верится, то отправить под благовидным предлогом, например, защиты от шпионов, куда подальше — вполне.