Книга Развод. Я (не)твой подарок, дракон!, страница 5 – Юлианна Винсент

В голове Галии отложилось: Лина считала себя куда более достойной кандидаткой на место у очага вождя.

Что ж, дурочка, получай и властвуй. Можешь начинать мыть полы в моих бывших покоях в преддверии приезда новых хозяек.

Комнатка, впрочем, была не такой уж и ужасной. Чистая, с небольшим окном, из которого открывался вид не на парадный двор, а на задворки, конюшни и дальние холмы.

“Нижние покои” звучало унизительно, а вот “комната с видом на свободу” — уже куда поэтичнее.

Первым делом я подошла к треснувшему медному тазу, служившему умывальником, чтобы взглянуть на свое новое отражение.

И обомлела.

Из воды на меня смотрело мое же собственное лицо. Не точь-в-точь, конечно, но — основа.

Пепельные, чуть вьющиеся волосы, заплетенные в тусклую, невыразительную косу. Зеленые глаза, точно такие же, как у меня, только без той искорки, которую Коля когда-то называл “бесовской”, а потом — “старческой дурью”.

Черты — мои, но стертые, размытые грустью и каким-то хроническим испугом. Если бы эта девушка в отражении не носила на лице маску жертвы, если бы ее плечи не были ссутулены под невидимым грузом, она была бы… чертовски привлекательна.

Я объективно понимала, глядя на отражение, чем она привлекла Рикарда. Он, наверное, думал, что взял в жены тихую русалку, а получил вымокшего, перепуганного цыпленка.

Ирония судьбы: меня, Галину, всю жизнь пилили за неугомонность, а ее — за чрезмерную тишину. Вселенная определенно где-то сильно перепутала провода.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела еще в прошлой жизни.

В памяти тут же всплыл самый теплый и сытный образ в этом ледяном Хельгарде: кухарка Марта.

Полноватая, невысокая женщина с руками, привыкшими к тяжелым котлам, и глазами, в которых жила неиссякаемая доброта. Она единственная не шепталась, не смотрела с жалостью или презрением.

Она просто подкладывала Галюне в тарелку самые вкусные куски и ворчала:

“Кушай, дитя, а то ветром сдует!”, — и вздыхала, когда тарелка убиралась почти нетронутой.

Сердце у Марты было большим, а мозги, подозревала я, — не лишенными житейской хитрости.

Кухня оказалась царством ароматов и благотворного хаоса. Марта, красная от жара печи, орудовала у огромного стола, усеянного овощами.

— Барышня? — ее глаза округлились от удивления, когда я появилась в дверном проеме. Она отложила нож и потерла руки о фартук, делая шаг ко мне. — Ты чего тут? Тебе чего-нибудь принести? Не следует тебе тут, внизу, быть…

— Марта, есть очень хочется, — сказала я максимально просто, садясь на табурет у двери. — Можно я тут посижу? И… если останется что-то с твоего волшебного стола…

Женщина растаяла мгновенно. Через минуту передо мной дымилась тарелка густой похлебки с куском темного, душистого хлеба.

— Ешь, родная, ешь. Видали дела-то какие… — она сокрушенно качала головой, следя, как я с неприличной для Галии скоростью уплетаю обед. — Несправедливо это. Мужики они все такие… им подавай то, чего нет.

— Марта, — начала я осторожно, обмакивая хлеб. — Скажи, а есть ли возможность…

Кухарка сразу насторожилась. Ее добрые глаза стали серьезными. Она оглянулась на дверь, прислушалась к звукам с двора и понизила голос.

— И не думай, дитя. Ой, не думай даже. Земли эти — его. Леса — его. Дороги сторожат его люди. До ближайшего чужого селения — три дня скачки на хорошем коне. А ты и на лошадь-то, поди, не заберешься. Найдет. Ой, как найдет. И тогда…