Книга Песня для Девы-Осени, страница 22 – Елена Абрамкина

— Сын, – задумчиво прошептал Гришук. – Слово-то какое короткое да простое, а сколько в нем жизни!

Он глянул на двор: все снова было радостно и беззаботно – и солнечные лучи в луже, и старый Полкан, который все пытался поймать языком хоть каплю солнечного света, и над всем этим – высокое небо в пушистых барашках. Гришук притворил калитку и вернулся к лошади: ни к чему он здесь со своими просьбами, радость у людей великая.

Тихо тронул он лошадь и неспешно поехал по улице, размышляя над тем, чему стал невольным свидетелем. Редко бывал Гришук на селе этим летом, вот и проглядел, когда Агафья на сносях ходила. И все казалось Гришуку, что Митек тот же шкодный малец, с которым гоняли они гусей на берегу да удирали от стада коров. Ан нет же, вырос давно, теперь вот и сам такого же шкодника растить будет. Да и Гришук уж сватов ищет, о семье мечтает.

«Только кого ж теперь в сваты снарядить?»

— Гришук! – сдавлено окликнули его с крайнего двора, и он увидел Николая Емельяныча, отца Митьки. Тот оглянулся по сторонам и пошире отворил калитку Еремеевны. – Ты никак от нас?

Вид у старика был еще более затравленный, чему у его сына.

— От вас, Николай Емельяныч! Прямиком! – Гришук спрыгнул с лошади и широко улыбнулся дядьке. – Еду вас с внуком поздравить!

Николай Емельяныч открыл было рот, но тут его оттеснили, и из калитки выглянула старуха Еремеевна:

— Гришук всегда радость за плечом носит! – Она окончательно отпихнула старика Симонова и распахнула ворота. – Зайдешь али сюда стопочку вынести?

— Это за что ж мне стопку-то? – рассмеялся Гришук. – Кажись, не я богатыря родил.

— Родил не ты, да весть радостную старику ты привез. – Николай Емельяныч высунулся из-за забора. – Налей ему, Еремеевна, не одному ж мне за здоровье внука и невестки пить!

Гришук отнекиваться не стал, зашел к Еремеевне, рассчитывая под общую радость и свое дело уладить. Однако ж не вышло.

— Я бы и рад, Гришутка… Ясна – баба, кажись, хорошая, покладистая. – Николай Емельяныч, раскрасневшийся от хлебного вина, неловко развел руками, едва не стряхнув со стола бутыль. – Да, боюсь, бабы мои сейчас не поймут. С ребенком-то, вишь, в аккурат все по богу надо. А тут дело, вишь, ну не совсем чтобы… это… – Он опустил глаза и утер со лба испарину. – Тем паче, Наум против. А поперек Наума, сам небось знаешь, ходить себе дороже.

— Не дело это, Гришук, без родительского благословения, – подливая вина, вздохнула Еремеевна.

— Ты наперво к отцу Феофану сходи, спроси, как быть, – подхватил дядька. – Он человек божий, уразумеет, глядишь.

Погрустнел Гришук, вышел от Еремеевны с думой тяжкой: а как и правда откажется отец Феофан венчать их?

Едет по улице да с лошадкой своей рассуждает:

— Венчает али нет, мне разницы нет, я от своего слова не отступлюсь. Только Ясна хочет, чтоб все по обычаю было: сваты, венчание. Боится без бога жизнь творить, поди ж ты!

Лошадь тряхнула головой и по привычке повернула на выселок, но Гришук придержал:

— Тпру, Гнедушка! Тпру! Не туда. Сперва к отцу Феофану заедем.

Гнедушка повела ушами, пофыркала, но свернула налево.

Отец Феофан тосковал над пустою кружкой. Увидев Гришука, он кивнул ему на лавку и вздохнул:

— Гость на двор, а мне и на стол поставить нечего.

— А я со своим, батюшка, – Гришук достал из-под полы бутыль, которую, снаряжая к попу, выдала ему Ереемеевна. – Поклон тебе от Маруси Еремеевны привез.