Книга Песня для Девы-Осени, страница 21 – Елена Абрамкина

Двор у Симоновых был небольшой, нечета Яровым, но уютный и какой-то радостный: радостно плескался солнечный луч в свежей луже, радостно щурился и лакал из нее старый полуслепой Полкан, веселыми бубенчиками зазвенела его цепь, когда кинулся он навстречу старому знакомому. Оттого ли, что детство его прошло на этом дворе, таким родным и приветливым казалось все вокруг? И Гришук уже заранее посмеивался, примеряя на Митька роль свата. То-то веселье будет: Митек за словом в карман не полезет, а если уж полезет – так достанет такое, что вся деревня покатится!

Однако нерадостным вышел откуда-то из-за сарая Митек, шикнул на Полкана, чтоб не шумел, вроде и улыбнулся, да видит гусляр: неспокойно у друга на сердце. Гришук про свою беду забыл – и к другу:

— Стряслось чего?

Тот молчит, только на баню нет-нет да глянет, а друга на порог пускать не спешит. Так и стояли бы. Однако ж не выдержал Митек, глаза опустил, принялся щепу на заборе ковырять:

— Ты прости, что у ворот держу. Да только бабы мои не велели никого пущать. А с ними сейчас не дай боже спорить! Нынче их власть в доме: батю-то вовсе прочь вытолкали. – Он перехватил рукой хлестнувшую по забору щепу и затравленно заозирался. – И меня спровадить пытались, да я огородами назад пришел. Не могу я так, боязно шибко.

— А чего боязно-то? – Гришук посмотрел на дом, на баню, на скулящего у будки Полкана, и ему тоже стало тревожно.

— Да за Агашу, – шепотом ответил Митек и снова покосился на баню. – Тяжкое это дело-то, а она здоровьем не то чтобы сильна.

Агафьей звали молодую жену Митька. Вспомнил Гришук, как он дважды струны менял на их свадьбе прошлый год, как плясали молодые, пока у самого гусляра пальцы в кровь не сбились. Крепкая у Митька баба, крепче разве что у кузнеца дочь, ну да ту, народ шутит, на наковальне зачинали. Неужто недуг какой Агафью настиг?

— Да что стряслось-то, скажи толком?! – не выдержал Гришук.

Митек зашикал на него, замахал руками, но, точно отвечая на вопрос Гришука, из бани раздался сдавленный бабий визг, а за ним еще голоса и какой-то новый, незнакомый Гришуку звук: не то мяуканье, не то скрип, не то писк чей. Митек позеленел весь и, широко распахнув глаза, ухватился за забор. Непонятный звук повторился несколько раз, все усиливаясь, потом стих, а Митек так и стоял, вцепившись в забор. Хлопнула дверь из парной, послышались спотыкающиеся шаги, и на крыльцо выскочила Ульяна Ильинична, Митькина мать.

— Сын! Митюша, сын! Сын! – радостно закричала она, наспех повязывая платок. – Богатырь такой! Ишь, как голос-то подал.

Митек отмер, повернулся к матери, пытаясь искусанными губами нащупать новое для него слово.

— Сын… – прошептал Митек, медленно перевел взгляд на встрепенувшегося Полкана, потом пробежал глазами по двору, пересчитал доски забора и наконец уперся в Гришука.

— Сын, – повторил он, и на щеках вспыхнул пьяный румянец. – У меня сын родился!

Он схватил Гришука, уткнулся ему в плечо и захлюпал носом. Но только Гришук собрался поздравить его, как Митек сорвался с места и, запинаясь о крутящегося тут же Полкана, кинулся в баню. Ульяна Ильинична каким-то рассеянным, одухотворенным взглядом скользнула по воротам к застывшему в них Гришуку и вслед за сыном скрылась в бане, не забыв крепко притворить дверь.