Онлайн книга «Песня для Девы-Осени»
|
Глава 10 Ой, как сокол-то летал высоко, Ой, да стаю он лебедушек искал, Отпустил он всех да белых далеко, А одну-то белу лебедь не пускал. Чуть свет – бубенцы у ворот рассыпались радостным перезвоном. Однако ж Ясна к жениху не торопится, стоит перед зеркалом, косу частым гребнем разбирает да все думает. Права матушка, сколько ни кричи, ни упрямься, а все ж таки права: не сейчас, так ближе к зиме узнает Мороз, что жена променяла его на мужика простого. А как узнает, крепко разгневается, погубить может и ее, и Гришука. Как милого уберечь? «Нескоро судьба с боку на бок перевертывается», – говорила старушка. А ну как не успеет Гришук до зимы заклятье злое, что с Морозом ее связало, снять? Сжала Ясна гребень, дернула косу русую до боли: «Пусть не успеет! Пусть и вовсе не снимет! Не затем замуж за него иду! Люблю его больше жизни! К чему она мне, вечная, без любимого?!» Выступила на глазу капелька ясная, скатилась самоцветом по щеке, упала на пол – зазвенели, разлетелись мелкие брызги. Смахнула Ясна сердито с щеки новый самоцветик, топнула ногой, гребень на пол швырнула. Нет, не позволит она Гришука погубить! Лучше сама с жизнью расстанется, а милого никому не отдаст! Закинула косу за плечи, глянула сурово в зеркало и вышла к жениху. Оторопел Гришук, стоит и диву дается: сватал за себя накануне девушку кроткую да пугливую, что и глаз на людей поднять боится, а вышла к нему нынче царица властная да суровая. От взгляда ее дождь притаился, от шага ее ветер за окном присмирел, птицы смолкли на ветвях. Стоит Ясна среди горницы, красотой сумрак утренний разгоняет. И не столько платьем да бусами украшена, сколько статью царской да светом живым, что из-под ресниц так и струится. Забыл Гришук весь обычай, стоит да на невесту, не мигая, глядит. И Епифан с Настасьей рты поразевали: в ум взять не могут, уж не царскую ли дочь они пригрели да сосватали так лихо? Однако ж улыбнулась Ясночка, поклонилась хозяевам в ноги, словно отцу с матерью, перед женихом голову склонила покорно, и точно морок спал с глаз Гришука: стоит перед ним прежняя Ясночка, кроткая да нежная, а царицу будто и вовсе смыло. «Царица не царица, все одно – моей будет! – тряхнул головой Гришук. – Кем бы ни была, душа ненаглядная, от своего не отступлюсь!» На все село песня веселая звенела, когда вез гусляр под венец невесту молодую. Ой, как сокол-то летал высоко, Ой, да стаю он лебедушек искал, Отпустил он всех да белых далеко, А одну-то белу лебедь не пускал. Как взмолилася да соколу она: «Отпусти ты меня, сокол, отпусти!» Только соколу мольба та не слышна, Он лебедушку да прочь уносил. Как гулял-то наш гусляр далеко, Много девушек да красных повстречал, Отпустил он всех красавиц далеко Да одну из них к подружкам не пускал. Как взмолилася она да гусляру: «Отпусти меня к подружкам, отпусти!» Не пускал ее гусляр, не пускал, Под венец да на рассвете уводил. Отец Феофан с похмелья был рад свежей бутылке. И слово свое сдержал: обвенчал со всей торжественностью, точно царей каких, и, как ни опасалась Ясна, слов не спутал, языку перед богом заплетаться не позволил. Вышли из церкви – у крыльца все село собралось от мало до велика: зерном свежим молодым дорогу выстилают, песни величальные поют, поздравляют. А у самой телеги бабка Еремеевна с караваем стоит. |