Книга История Кузькиной матери, страница 41 – Марьяна Брай

— Нашу? – не понимая, переспросил управляющий.

— Нашу, нашу, мил человек. Мы сейчас все в одной лодке, друг мой Тимофей. Коли народ с голоду пухнуть начнёт, и мы тут не долго, знаешь ли… проваландаемся.

По дороге подсадили Кузьму и Парашку, как по-простому называли девчушку. Котомку, что собрал в кухне Кузя, она прижимала к сердцу, а в глаза мне смотреть боялась.

Я думала о том, что из деревни отправляют молоко, когда у самих дети от голода пухнут.

— Прасковья, а ты деревню хорошо знаешь? – я решила просто отвлечь девочку. – Сколько домов в деревне?

— Три дюжины, да только в некоторых одни старики остались, – скоро, не думая, ответила девочка.

«Так, дюжина это получается двенадцать? Значит, тридцать шесть выходит?» – быстро я искала ответы у себя в голове.

— А сколько мужиков в деревне? – не отстала я.

— Ой, барыня, я так и не скажу сразу. Зимой кто-то, может, помер.

— Тимофей, ты ответишь? – обратилась я к опустившему плечи Тимофею. Он явно не понимал, что такого случилось, что я, как пчелами покусанная, решила ехать в деревню. Не бабское дело, и уж тем более не барыне про это думать. Сидеть с книжкой или с вышивкой – её дело.

— Три десятка могутных ишшо, остальные или старики, или мальчишки. Но десяток можно считать за работяг хороших.

— Значит, сорок примерно, так? А коров сколько?

— Коров голов двадцать…

— И все доятся? – несколько опупела я.

— Да, это дойные. Тёлок больше, а первотёлок пока не считаем, их молоко почти все телятам идет, – отвечал он спокойно. И это тоже меня успокоило: хозяйство мужик знает.

— Значит, телят молоком кормят, а дети с голода мрут? – не выдержала я и озвучила свое переживание.

— В деревне есть бабка одна, так вот она больше меня знает. Старостой ее дед значится. Но там всем она заправляет. Дед только разговоры говорит. Правда, хорошо чует, когда пахать, когда сеять, какой год будет, какие луга под пар оставить. Но Сыриха головастая баба. К ним и поедем сначала, – почему-то перевёл тему разговора Тимофей. Мне показалось, он имел в виду, что именно они там многое решают.

Деревня открылась взору часа через полтора нашей неспешной дороги. И я открыла рот: речка, словно опоясывающая гору, а между ними одной улицей, как игрушечные домики в ряд. Все окна на реку, а за домами огороды.

Поля, как я поняла, находились за рекой, и там было пониже. Если речка разливалась весной, то дома не топила, а топила именно эти поля. По берегу на той и другой стороне – берёзы, перемежающиеся кустами. Наверное, рябина, калина и черемуха: такие я видела в деревнях возле рек. Особенно красиво было осенью, когда желтые, красные, палевые листья, словно костры, горели в закатном солнце.

— Огибаевка, – пробормотала я. – Слышь, Тимофей, деревня ведь гору огибает, и правда. Огибаевка ей название, а не Погибаевка, – уверенно заявила я.

— Может, и так, да только все ее Погибаевкой зовут.

— Ты бы лошадь назвал Умираловкой?

— Не-ет, барыня, ты чего же? Как можно? – Тимофей даже обернулся.

— Вот так и с деревней. Назовешь плохо, так она и жить будет плохо, понимаешь?

— Велите название поменять? – он относился ко мне как к взбалмошной бабе. Да, бабе-барыне, но всё равно бабе. И мне плевать было, что он думает в эти минуты.

— Велю. С этого дня называть ее только Огибаевка, понятно? Прошка, ты тоже там своим скажи, мол, барыня велела: больше никакой Погибаевки. Никто не погибнет больше. Ясно?