Книга История Кузькиной матери, страница 42 – Марьяна Брай

Тимофей что-то бурчал вроде: ваша деревня – вам и называть. А Параша часто-часто кивала головой, мол, обязательно донесу!

Бабкой Сырихой оказалась женщина лет сорока. Мне даже спросить пришлось у старухи, сидящей у её постели, сколько лет умирающей.

Да, я дала бы лет шестьдесят. Но все равно, баба со здоровенными руками, лежащими на лоскутном одеяле, щекастая, как младенец, со вздымающейся, словно кузнечные меха, грудью, никак не походила на бабку.

— Значит, умираете, уважаемая? – спросила я громко.

Умирающая распахнула глаза и, увидев меня, снова их закрыла. Даже зажмурилась, вроде как нет её, тюти, понимаете?

— Умирает горлица, – прошамкала старуха, сидящая рядом.

— Сколько годков-то ей? – уточнила я, присев на табурет, поднесённый мужиком, тоже непонятного возраста, но сильным, высоким, с богатой седой шевелюрой.

— Сорок…. Шесь, может, али семь, – долго подумав, ответила бабка.

— А смерть ждёте от чего? От голоду? У нас тут поветрие такое, что ли?

— Сердце, говорит, лопает от горя. Рвётся на куски, – старуха тоже оказалась весьма удивительной, говорливой и всезнающей.

— Так кто здесь Сыриха? – зычно крикнула я, встав. Да не рассчитала, и табурет отлетел назад, к печи.

— Йа-аааа, – простонала лежащая на смертном одре.

— Сердце давно болит? – я смотрела на неё и не видела ни гримасы, которая присуща больным с сердечной болезнью, ни ойканья, ни айканья. В общем, странная больная.

— Три дня как. Рвётси на куски, и кровь перестаёт бежать по телу, – трагедии в словах было больше, чем в ней самой веса.

— Ты муж её? – спросила я мужика. Тот стоял, как нашкодивший школьник, прислонившийся к печи. Глаз не поднимал, в руках веточка, которую измочалил уже всю, на палец накручивая.

— Ейный, ейный, барыня. Я Иван. А она Матрёна. Вот, – он зыркнул на жену и, быстро отвернувшись, стал смотреть на меня, то ли просительно, то ли ожидая чего-то.

— Рассказывай, только быстро, – снова гаркнула я и упёрла руки в бока, как это делала Ульяна, когда приходила меня травить. Но руки соскальзывали: не хватало моей новой фигуре выпуклости в районе окорока, как раньше. Руки приходилось держать самой.

— Не говорите с им, барыня, это же чистый кандальник, сучий хвост, отступник! – голос ее набирал силу, и я ждала, когда она взорвётся и, соскочив с одра, примется его лупить.

— Тогда сама говори, Матрёна! – приказала я.

— С девками гулеванит, с вдовами тоже не гнушаетси. Только глаз прикроешь, а он ужо на сеновале. Али ишшо где…

— Да роблю я тама! Дел невпроворот! Неужли мне возле тебя сидеть, рядом с опарой? – мужик будто выпрямился и голосок его окреп.

— Окортомился, охальник? – взвыла баба в голос.

Моя родная прабабка, прожившая до девяноста семи лет, говорила так о моем муже, и перевод этого «окортомился» я прекрасно знала. Когда мой муженек начал приезжать к ней в дом со мной и прикидывать, за сколько его можно продать, та выскакивала, вопреки своей уже не особой поворотливости, из-за занавески и обещала дольше него прожить. Значило это: освоился, почувствовал себя хозяином.

— Барыня, дел в деревне выше крыши, а я возле нее сижу, сопли подтираю. Она ить ежели и умрёт, то только через мою смерть, – теперь Иван через слова и через взгляд уже просил о помощи.

— Иван, зови мужиков, пусть ее выносят. В город повезём, к доктору. Раз больна, лечить надо. Доктора знаю одного хорошего. Он ей пузо разрежет, сердце достанет, зашьет суровыми нитками и опять будет работать. Только больно, конечно, да и страх какой. Он рассказывал: лечат уже.