Книга История Кузькиной матери, страница 38 – Марьяна Брай

— А вы не помните, что она приезжала? Я её к вам проводила.

— Не помню, Машенька, – смягчилась я и сделала вид, что готова заплакать.

— Полно, Алла Кузьминишна, полно, голубка, – девушка неожиданно протянула руку и накрыла своей ладонью мою. – Она ведь по флигелёчку павой ходила, нарадоваться не могла, что вы вот так вот теперь живёте. Да что там живёте, умирали вы тогда почти.

— Обижена она на меня была?

— О-оо! Не просто обижена. Как змея шипела, мол, вот твоя судьбина, гадина. Так и говорила!

Я решила не особо «светиться», но все же, как говорится: «куй железо, пока горячо». Коли девка разболталась, надо было вытягивать из неё и прочее.

— А родители наши? – осторожно прошептала я. – В голове у меня, Машенька, туман стоит.

— Не помните разве? Батюшка ваш после венчания вашего преставился, а Аграфена Леванидовна жива-ааа. Ещё как жива! Такие язвы быстро не ссыхаются: мокнут, мокнут, гноем исходют, а живу-ут. Её не было, а коли приехала бы, дак ишо пушше дочери бы вас гнобила. Падчерицу разве любит кто?

Я выдохнула, поняв, наконец, судьбу Аллы. Судя по отчеству, Анастасия эта сестрой была по отцу. А ещё значило, что Алла старше. Мачеха, понятно: не за что падчерицу любить. А вот сестрица… где ей дорогу Алла перешла?

Тимофей вернулся поздно ночью. Мария, хоть я её и просила, будить меня не стала. Да, любовь и забота к своим опекунам здесь куда сильнее послушания.

Ругать девушку я не стала, но посмотрела на неё грозно. Да и сообщила о возвращении управляющего она только за завтраком, когда я спросила.

— Ну, теперь заживём как баре! – выдохнул Кузьма, обмакивая блин в варенье, а потом в сметану.

— А раньше не жили? Вроде, мы и есть «баре», – хмыкнув, ответила я, торопясь поскорее закончить с едой. Аппетита не было. Хотелось быстрее покончить с вопросами, накопившимися в голове.

Я помнила из книг, да и со слов бабушки моей, что в деревне один весенний день кормит зимний месяц. Хозяйственником крепким я никогда не была, но теперь у меня были обязанности. Делать что-то для себя лично никогда не умела, а если появлялись подопечные, вдруг откуда-то появлялись силы и возможности, не говоря о напористости.

Тимофей, несмотря на тяжелый день накануне и бессонную ночь, уже руководил во дворе: отчитывал мужика за плохо вычищенную конюшню.

Там я его и застала. Не торопилась себя обозначить, медленно брела по загону, в котором по разным стойлам обитали лошади. Я насчитала шесть. Подумала, что если здесь есть лошади Харитоновых, то надо постараться оставить их себе. За моральный ущерб, как минимум.

— О! Барыня, вы сегодня даже посвежели, порозовели, – управляющий расплылся в улыбке, заметив меня. Снял шапку и, как всегда, схватив ее обеими руками, мял. Я решила, что это некое выражение уважения ко мне.

— Да. И всё благодаря тебе, Тимофей, – совершенно искренне ответила я. – Любого в этом доме возьми – никто не побежал за помощью,– я отметила, что мужик, на которого орал Тимофей, под шумок скрылся с глаз, и мы остались одни.

— А вы тут чего? Не ходите, плохо убрано, свежую солому не рассыпали. Все в дом принесёте, – засуетился он, указывая на выход.

— А я специально сама пришла, давай присядем, разговор есть.

Осмотревшись, нашла в разных углах грубо сколоченные табуреты. Тимофей отследил мой взгляд и быстро принёс пару.