Книга История Кузькиной матери, страница 40 – Марьяна Брай

— Это Прасковея, нашей прачки дочка. Она шить знаешь, как умеет? Залюбуисси! Стежок к стежку… – Кузьма пел соловьем, причём использовал крестьянскую речь, будто специально. А при всём этом за спину прятал узелок немалый.

Девка, покрытая платком, пучила на меня глаза и… икала.

— Оставь скарб-то, принеси подружке своей воды, жених! – серьезно сказала я.

— Ой, да она не шибко-то балована, на улице попьёт, – Кузя явно торопился выйти из дома и сейчас свободной рукой подталкивал Прасковью ко мне, надеясь, видимо, что в момент, когда я отойду, они проскочат и все решится.

— Вы в поход пошли? – кивнула я на узел. – Или на пикник?

— Куда? – прошептала, наконец, хоть что-то девчушка и снова икнула, испуганно прикрыв рот руками.

— Неси воду, жених, – приказала я и протянула руку, чтобы получить узел. – Я пока подержу.

Кузя опустил голову и протянул мне то, что меньше всего сейчас хотел доверить мне.

— Это не воровство, барыня, не воровство, – как только мой названый сынишка потерялся в столовой, заревела девка, упав на колени. – Кузьму не просила я. Только рассказала, что дома не осталось ни одного зернышка. Совсем ничего. Тятю мамка ишшо кормит, он чичас пашет на поле, меня малёха кормют, а вот Никитку-у, – завыла она на имени, наверное, брата.

— Никитка маленький? – я отложила узел, в котором, скорее всего, были хлеб, оставшиеся блины и бутылка молока.

— Вот такой от, – она раздвинула ладони, и я поняла, что это где-то сантиметров сорок.

— Младенец?

— Ага, дня три, наверно. Молока у матушки нет совсем, хоть бы сосунец дать: хлеба жеваного в тряпке. А хлеба мы не видели с зимы. Семена новый барин вывез, мол, сам привезёт, когда время придёт, – девочка закрыла ладонями лицо и завыла.

Кузьма, вернувшийся с кружкой воды, бросился к девочке.

— Отпаивай давай свою подругу. И скажи мне, откуда она? – строго приказала я, отдав ему в руки поклажу.

— С Погибаевки, знамо дело. У нас чичас только Погибаевка, – ответил Кузя, подставляя кружку к стучащим зубам Прасковьи.

Расспрашивать детей о положении дел в деревне с упадническим названием было глупо и жестоко. А ещё глупее было взращивать в себе революционное настроение раньше революционеров – победить всех у меня не получится. Значит, надо решать проблему этой самой деревни, а не всего мирового уклада.

— Тимофей, а ты почему не рассказал, что в деревне голод? – гаркнула я, да так, что мужик чуть с ног не свалился.

— А как чичас иначе, барыня? Весна! Да у них ещё и запасы все выгребли. Раньше они хоть из семян могли разжиться, а теперь…

— А теперь? Запас этот в усадьбе? Где? – я не собиралась стоять тут и предаваться любованию природой, хоть и было за что глазу зацепиться: яблони, скорее всего, не сортовые, а что-то типа ранеток, только-только расправляли листья. И пахло этой клейковиной, пробивающейся травкой, навозом, в общем, пахло зарождением нового.

— Тута, – Тимофей опять начал мять в руках шапку и переступать с ноги на ногу. – В амбаре, как всегда. Чичас, правда, с горкой, ведь раньше это в деревне все лежало, а как сеять начнем, повезём, – он моргал, не понимая, в чём проблема.

— А коровы? Там в деревне коровы есть?

— А как же? Молоко и сметана, сыворотка, масло – все из деревни!

— Поехали в Погибаевку вашу, – приказала я.