Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 61 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Сапёр не верит в чудеса. Сапёр верит в кусачки и правильно рассчитанный заряд. И эта вера, приземлённая, механическая, инженерная, заразительнее любого боевого клича.

— Иди спи, — сказал я. — Через час тебе обратно за руль.

— Не засну, — ответил Фид.

— Это приказ. Док даст ампулу.

Фид хмыкнул. Встал, потянулся ещё раз и пошёл к свободному месту на скамье. Через три минуты, после укола Дока, он уже спал. Молодые организмы, даже синтетические, засыпают быстрее старых. Одно из немногих преимуществ молодости, которое я признавал без зависти.

Я остался у бойницы. Зелёные огоньки в джунглях погасли. Может, светлячки улетели. Может, глаза закрылись.

Разница невелика, если ты внутри «Мамонта».

Рассвет на Терра-Прайм не приходил, а проступал.

Темнота не сменялась светом. Она разбавлялась, как чёрная тушь разбавляется водой, постепенно теряя густоту, и мир за бронестеклом смотровой щели медленно проявлялся из ничего, как фотография в ванночке с проявителем.

Сначала контуры. Массивные стволы деревьев, похожие на колонны разрушенного собора. Потом текстуры. Мокрая кора, блестящая от росы. Листья, огромные, с суповую тарелку, тяжело провисшие под весом влаги. И наконец цвет, но не тот, которого ждёшь. Не зелень, не золото утренних лучей.

Серый оттенок.

Густой, плотный, молочный туман заполнял пространство между стволами. Он поднимался от земли, стелился по кустам, заползал в каждую щель и впадину, и джунгли в этом тумане выглядели не живыми, а нарисованными акварелью по мокрой бумаге, где все границы расплылись и смешались.

Я не спал. Одиннадцать часов без сна, если не считать рваных двадцатиминутных провалов, из которых меня выдёргивала каждая кочка и каждый скрип подвески. «Трактор» мог работать на резерве дольше лёгких моделей, синтетический метаболизм тяжёлых инженерных аватаров был рассчитан на длительные автономные смены, но глаза всё равно жгло, и мысли ползли медленнее, чем обычно, как мухи по липкой ленте.

Фид вернулся за руль после часового сна, свежий настолько, насколько это было возможно после ампулы стимулятора и кружки холодной воды из последней фляги.

Кот сидел рядом с ним в кабине и бубнил направления, водя пальцем по засаленной карте. Голос у него окреп. Контрабандист, почуявший знакомую территорию, оживал, как оживает засохшее растение, если плеснуть на него воды:

— Триста метров прямо. Потом левее, вдоль обрыва. Увидишь бетонную стенку, это причал.

«Мамонт» продрался сквозь полосу прибрежного кустарника, и ветки хлестнули по лобовому бронестеклу с частым треском, как автоматная очередь. БТР качнулся, переваливаясь через гребень насыпи, и выкатился на ровную поверхность. Колёса загудели по бетону, чистому, ровному звуку после многочасового скрежета камней и чавканья грязи. Почти цивилизация.

Фид заглушил двигатель.

Тишина ударила по ушам. После одиннадцати часов непрерывного гула дизеля отсутствие звука ощущалось как физический удар, будто кто-то выдернул из головы провод, через который подавали белый шум.

Мир оглох. Потом, по одному, вернулись другие звуки. Стрёкот насекомых, монотонный, вибрирующий, похожий на звук высоковольтных проводов в сырую погоду. Крик птицы, одиночный, хриплый, как крик часового, который окликает темноту. Тихий плеск воды.