Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Он покачал головой, щёлкнул счётчиком и повёз. В салоне пахло ванильным ароматизатором и старым дерматином. Эрика тут же сползла на сиденье, уткнулась лицом мне в колени и затихла, только плечи её подрагивали от беззвучных рыданий. Я гладила её по голове, по тёмным, растрёпанным волосам, и смотрела в окно, где мелькали тёмные витрины, пустые остановки, одинокие фонари, и думала: «Господи, дай мне сил дотащить её. Дай мне сил». Общежитие. Тёмное, молчаливое, с заколоченным крыльцом и мигающей лампочкой над входом. Я заплатила водителю последнюю купюру из кошелька и потащила Эрику внутрь. Четвёртый этаж. Лифт по-прежнему не работал — он не работал с сентября, и все обитатели общежития давно привыкли к лестнице, как к неизбежному злу. Но сегодня каждый пролёт давался мне как подвиг Геракла. Первый этаж — я ещё держалась. Второй — ноги начали подкашиваться, колени горели огнём, спина ныла от веса Эрики, которая то шла сама, повисая на перилах, то полностью обмякала, и я тащила её на себе, упираясь бедром в ступеньки. Третий — я остановилась, прижала лоб к холодной стене и закрыла глаза, глотая воздух ртом, как рыба на берегу. Эрика бормотала: «Яся, прости, прости, я такая тяжёлая, прости…» — и я шептала в ответ: «Ты невесомая, глупая, ты как пёрышко, идём, ещё чуть-чуть». Четвёртый. Коридор. Длинный, тускло освещённый, пахнущий хлоркой и чужими ужинами. Дверь четыреста двенадцатой. Я сунула ключ в замок — руки дрожали так, что не могла попасть с третьего раза. Металл скрежетал, ключ выскальзывал из пальцев, Эрика сползала по косяку, и я чуть не закричала от бессилия. Наконец — щелчок. Дверь открылась. Комната. Тёплая, тихая, пахнущая ванилью и пылью. Гирлянда на стене Эрики тускло мерцала тёплыми огоньками, отбрасывая золотистые блики на потолок. Я дотащила её до кровати, уложила, стянула туфли — тонкие, на шпильках, с красной подошвой, — и они упали на пол с глухим стуком, как два маленьких трупа. Расстегнула молнию куртки, стянула её, укрыла Эрику пледом — тем самым, цвета пыльной розы, который она так любила. — Воды, — прошептала она, не открывая глаз. Губы потрескались, лицо было серым, как пепел. Я метнулась к раковине в углу комнаты, налила воду в кружку — ту самую, с отколотой ручкой, из которой пила чай каждое утро, — вернулась, приподняла её голову и поднесла кружку к губам. Держала её на весу, как младенца, придерживая затылок ладонью. Эрика пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, по шее, на подушку, и я вытирала её рукавом своей блузки, не думая о том, что ткань намокла и прилипла к коже. — Ещё, — прошептала она. Я напоила её ещё. И ещё. И когда кружка опустела, она вдруг открыла глаза — и в них была такая ясность, такой острый, пронзительный проблеск трезвости, что у меня перехватило дыхание. — Ты… ты спасла меня, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она вытаскивала их из горла клещами. — Те парни… я знаю их, Яся. Я их видела раньше. Они… они хотели… Она не договорила. Губы дрогнули, глаза наполнились слезами — горячими, обильными, — и она отвернулась к стене, сжавшись в комок, как раненый зверёк, который прячет морду в лапы, чтобы никто не видел его боли. Я села на край кровати, положила руку ей на плечо и почувствовала, как под моей ладонью бьётся её сердце — быстро, испуганно, как у птицы в клетке. |