Книга Ледяной отец подруги, страница 75 – Корделия Грин

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Ледяной отец подруги»

📃 Cтраница 75

Через три дня возвращалась Эрика.

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Двести пятьдесят девять тысяч двести секунд — и каждая из них тикала, как бомба, как часы, как сердце, которое бьётся всё быстрее, всё громче, всё отчаяннее, потому что знает: скоро — конец. Скоро — реальность. Скоро — правда, которая разрушит всё, что мы построили за эти две недели, — этот остров, этот кокон, этот рай, этот огонь, — и от этой правды не будет защиты, не будет щита, не будет алиби, потому что Эрика — не алиби, а жертва, и когда она узнает — а она узнает, рано или поздно, потому что тайны не живут вечно, они гниют изнутри, как яблоки, как раны, как всё то, что прячут в темноте, — когда она узнает, я потеряю её. Навсегда. Бесповоротно. Окончательно.

И я знала это. Знала каждой клеткой. Знала, когда он целовал меня утром, и когда приносил клубнику, и когда шептал мне на ухо «ты — моя вселенная», и когда мы лежали в ванне, и вода остывала, и звёзды горели за окном, и город спал, и мы были одни, — и это знание было как камень в груди, тяжёлый, холодный, острый, который давил на сердце и не давал дышать, и я задыхалась, и улыбалась, и целовала его, и думала: три дня. Три дня. Три дня.

А потом — потоп.

Глава 20. Возвращение

Ярослава

Она влетела в комнату общежития, как ураган — как цунами, как смерч, как всё то, что сметает на своём пути и не спрашивает разрешения.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что соседка по комнате, которая спала на верхней полке, подпрыгнула и выругалась. Два чемодана — огромных, чёрных, обклеенных стикерами аэропортов, — вкатились следом, толкаемые невидимой силой, и тут же явилась сама Эрика: загорелая до шоколадного оттенка, с волосами, выгоревшими на солнце до медовых прядей, в белом сарафане, который стоил больше, чем моя стипендия за год, в солнечных очках на макушке, с браслетами на запястьях, звеневшими, как колокольчики, — и сияющая, сияющая, как солнце, как прожектор, как всё то, от чего слепнут глаза и замирает сердце.

— Яся! — Закричала она, и в этом крике было столько радости, столько настоящей, искренней, безусловной радости, что у меня сжалось горло. — Я так соскучилась! Ты не представляешь, как я соскучилась! Две недели без тебя — это как две недели без кислорода, я задыхалась, я умирала, я звонила маме и говорила: «Отпусти меня домой, я хочу к Ясе!», а она отвечала: «Какая Яся, у нас яхта, мы плывём на Капри!», и я хотела прыгнуть за борт, честное слово!

Она бросилась мне на шею — стремительно, яростно, отчаянно, — и обняла так крепко, что у меня перехватило дыхание, что рёбра хрустнули, что я почувствовала запах её парфюма — жасмин, нероли, средиземноморское солнце, — и этот запах был запахом свободы, лета, беззаботности, всего того, чего у неё было в избытке и чего у меня не было совсем, потому что мои две недели пахли не морем, а им, его квартирой, его простынями, его кожей, его шёпотом, его руками, — и от этого контраста, от этого столкновения двух миров, двух запахов, двух жизней, у меня закружилась голова и на глаза навернулись слёзы, которые я тут же заморгала, потому что плакать было нельзя, потому что слёзы были бы признанием, а признание — концом.

— Смотри! — Она отстранилась, схватила меня за плечи, заглянула в лицо своими серыми, проницательными, слишком умными глазами, и тут же переключилась на чемоданы, расстёгивая молнии с такой скоростью, будто внутри были не вещи, а бомбы, которые нужно обезвредить. — Это тебе! Смотри, смотри, не смей говорить «не надо»! Шёлковая пижама — итальянская, настоящая, не та дрянь, которую продают в «Ашане», а настоящая, с перламутровыми пуговицами, я выбирала её полчаса, и продавец думал, что я сумасшедшая, потому что я щупала ткань и нюхала её, и он сказал: «Синьорина, это не вино», а я сказала: «Для моей подруги — лучше вина!» — Эрика хохотала, вытаскивая из чемодана облако розового шёлка и швыряя его мне в руки. — Духи! — Она достала флакон — тяжёлый, хрустальный, с золотой крышкой. — «Тубероза», я попробовала их в Милане и сразу подумала о тебе, потому что ты пахнешь чем-то цветочным, и тёплым, и настоящим, не как все эти московские девчонки, которые льют на себя «Шанель» литрами и воняют, как парфюмерный склад. Туфли! — Она выудила коробку, открыла её, и внутри оказались лодочки — бежевые, на тонком каблуке, с острым носом, — такие красивые, такие невозможные, что я ахнула, и Эрика засмеялась, довольная, как ребёнок, который подарил подарок и видит, что он понравился. — Даже не смей отказываться! Даже не думай! Иначе я всё выброшу в окно! Прямо сейчас! Открою форточку и — бах! — пижама летит на асфальт, духи — на крышу машины, туфли — в голову дворнику! Я серьёзно, Яся, не испытывай моё терпение, я только что с самолёта, у меня джетлаг и бешенство, я способна на всё!

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь