Книга Ледяной отец подруги, страница 66 – Корделия Грин

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Ледяной отец подруги»

📃 Cтраница 66

Это было не так, как в книгах. Не так, как в кино. Не так, как в тех глянцевых сценах, где героиня падает на шёлковые простыни, и её волосы развеваются, и камера медленно отъезжает, и музыка нарастает, и всё красиво, и всё идеально, и всё фальшиво.

Это было настоящим.

Неловким — да. Его локоть задел лампу на тумбочке, и она качнулась, и мы оба замерли, и засмеялись — тихо, нервно, с тем привкусом истерики, который бывает, когда ты делаешь что-то впервые и боишься, что всё пойдёт не так. Смешным — да. Простыни запутались, и мы боролись с ними, как с живым существом, и он бормотал что-то нецензурное, и я хихикала, и это было так по-человечески, так неидеально, так наше, что я вдруг поняла: вот оно. Вот настоящая близость. Не в идеальных позах и не в кинематографичном свете, а в этом — в смехе, в неловкости, в запутавшихся простынях, в том, как он случайно стукнулся лбом о мой локоть и выругался, и я поцеловала место ушиба, и он посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня слёзы потекли из глаз.

Болезненным — чуть-чуть, в самом начале, в ту секунду, когда я поняла, что назад уже нельзя, что то, что было моим, теперь принадлежит нам, и в этой боли было что-то от прощания — прощания с девочкой, которой я была до этого момента, с той Ясей из маленького города, которая боялась всего на свете и думала, что любовь — это когда тебе дарят цветы и водят в кино. Но боль была короткой, мимолётной, терпимой, — и тут же утонула в тепле, в его руках, в его голосе, в том, как он замер, прижавшись лбом к моему, и прошептал: «Потерпи, маленькая, потерпи, я знаю, я знаю, прости меня», — и в этом «прости» было столько боли, столько заботы, столько любви, что я обняла его и сказала: «Не останавливайся. Пожалуйста. Не останавливайся».

Каждое его прикосновение обжигало, как раскалённый металл, — но в этом огне не было боли. Только тепло. Пульсирующее, невыносимо сладкое, живое тепло, которое разливалось по телу, как мёд, как лава, как всё то, что ты сдерживал всю жизнь и что наконец-то вырвалось наружу и затопило тебя с головой. Его руки — большие, сильные, нежные, — скользили по моей коже, и я чувствовала каждый палец, каждую ладонь, каждое прикосновение, как будто моя кожа стала в тысячу раз чувствительнее, в тысячу раз живее, и каждый сантиметр моего тела кричал, пел, горел.

Он целовал мои плечи — медленно, осторожно, как целуют иконы, как целуют то, что боятся потерять. Мою шею — горячо, жадно, с тем тихим стоном, который вырвался из его горла и ударил меня сильнее, чем любое прикосновение. Мои ключицы — нежно, осторожно, кончиками губ, как будто рисовал на моей коже невидимую карту, которую хотел запомнить навсегда. Спускаясь ниже — к груди, к животу, к бёдрам, — и каждое его прикосновение было обещанием, каждое дыхание — мольбой, каждый стон — признанием, и я лежала под ним, и таяла, и горела, и чувствовала, как внутри меня раскрывается что-то — что-то новое, что-то моё, что-то, о чём я не подозревала, — и это было не больно, а прекрасно, и я плакала, и смеялась, и задыхалась, и шептала его имя, и он шептал моё, и наши голоса сливались в один — хриплый, надломленный, живой, — и в этом голосе было всё, что мы не сказали друг другу за все эти месяцы, и всё, что не могли сказать, и всё, что боялись сказать, — и теперь, в этой ночи, в этой тишине, в этом огне, — сказали телом, и это было громче, чем любые слова.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь