Онлайн книга «Лучший друг. Я тебе не удобная»
|
Я читал эту справку в машине и грыз ноготь. Холост. Живёт один. Она снимает у него комнату. У него. Один на один, за одной стеной. Внутри поднималось что-то, чему я даже названия не знал. Не ревность. Ревность — это когда соперник. А это было чувство, что у меня из-под ног выдернули землю, а на её месте встал чужой мужик. Ехал я как псих. Красный, развороты, сигналы. Дверь мне открыл он. Полотенце на бёдрах, мокрые волосы, капли по спине, и на нём, сука, шрамов больше, чем на мне. Он стоял в проёме, как будто дом был его, и смотрел на меня без единого признака волнения. Как на курьера. — Ты кто такой, командир? Ошибся дверью. Я спросил про Леру. Он опёрся на косяк и сказал: — Лера сейчас не принимает гостей. Она спит. В моей рубашке. В моей рубашке. У меня в голове что-то лопнуло. Белым. Я знал, что она делает, когда живёт у кого-то. Знал, как она по утрам натягивает чужое, огромное, до середины бедра, и как это выглядит: подол задран, ворот распахнут, босая. И вот сейчас это будет видеть не он, а какой-то Богдан, который варит себе, сука, кофе на своей кухне. Я взял его за шею. Он перехватил. Шкафчик полетел, зеркало в прихожей разбилось. А потом вышла она. Босая. Растрёпанная. В той самой рубашке, которая доходила до середины бедра. Без белья — я это увидел сразу, по тому, как ткань натягивалась на груди. Ворот был расстёгнут на три пуговицы, и я видел ложбинку, бледную кожу и напрягшиеся соски. Всё. Мир кончился. Три дня я держался на злости, а тут просто поплыл. У неё были заспанные глаза и опухшие губы, и в этой рубашке она выглядела так, будто её только что трахали, и я никак не мог взять в толк, что это не я. Она закричала, чтобы мы прекратили. Я отпустил его и рванулся к ней. Взял за запястье. Дёрнул. От неё пахло сном, тёплой кожей и чужим стиральным порошком — и вот этот запах порошка меня добил окончательно, потому что это был запах дома, а дом был не мой. Пуговица на груди лопнула и покатилась по полу. Грудь открылась, и я сглотнул, как пацан. Она сказала мне про тихую гавань. Про то, что тапочки ушли к другому. Сказала, что вызовет полицию, и захлопнула дверь перед носом. Я стоял на лестничной клетке. Из-за двери было слышно, как она сползает по ней на пол. Потом — как он, ублюдок, уходит к себе и закрывает дверь. Даже слова ей не сказал. И тогда я понял, что просто так отсюда не уйду. Три дня я жил в машине. В первый — сидел под её окнами до трёх ночи, смотрел, как гаснет свет, и гадал, в какой комнате она спит. Во второй — вычислил кофейню, в которую она устроилась: два квартала от дома, смена до закрытия. В третий — уже не считал. Я не заходил внутрь. Боялся, что она выгонит меня при людях. Просто сидел напротив, в темноте, с выключенным двигателем, и смотрел сквозь стекло. Как она наклоняется над стойкой. Как вытирает руки о фартук. Как отводит со лба прядь мокрой от пара рукой. Как улыбается какому-то мужику, который берёт у неё латте, — и он тоже улыбается в ответ, и стоит на кассе дольше, чем нужно. Каждый вечер у меня в машине пахло так, что хоть вешайся. Я даже стекло не опускал: боялся, что сквозняк сдует. На третий день я смотрел, как она закрывает смену, и понимал, что если сейчас не выйдет — сорвусь и вломлюсь в кофейню. Руки трясло. На часах было двадцать три сорок. Я перегнал машину в переулок. Так, чтобы перекрыть выезд из арки. Заглушил двигатель, вышел и встал в тени у стены, под моросящим дождём, без куртки — так, чтобы она увидела меня сразу и чтобы у неё не было ни секунды, чтобы передумать. Замок щёлкнул. Свет из двери лёг на мокрый асфальт. Она вышла. Я смотрел на неё и думал: «Ну всё, Лера. Больше ты от меня не уйдёшь. |