Книга Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время, страница 16 – Ласло Ф. Фёлдени

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»

📃 Cтраница 16

В выпуске Gazette nationale ou Moniteur univer-selот 18 декабря 1789 года один корреспондент остроумно подметил, что машина и палач соотносятся так же, как личность судьи и выносимый им приговор: не имеет значения, чьими устами он произносится. «Замена палача механизмом, который, подобно закону, отделяет решение от судьи, – это инновация, достойная века, в котором мы будем жить, и нового политического порядка, в который мы вступаем»[51]. Гильотина – инструмент невидимого, но всеобъемлющего, чистого права и как таковая – символ нового политического мировоззрения: безличного привлечения к ответственности, вынесения приговора и приведения его в исполнение; она увеличивает дистанцию между человеком из плоти и крови и абстрактным правом. Для приговора безразлично, чьи уста его произносят. А для осужденного безразлично, кто заправляет эшафотом. Невозможно даже увидеть, как падает нож гильотины, настолько быстро это происходит. Он воплощение всеобщего права, невидимого, абстрактного закона.

Будь нож гильотины способен мыслить, он видел бы всех, на чью шею падает, одинаковыми. Абстрактному закону тоже безразлично, к кому его применяют. Но при этом оба они способны вызывать очень яркие чувства. Безличное право порождает тревогу, нейтральная структура гильотины вселяет ужас. Оба они чувствуются угрожающими, поскольку постоянно жаждут пищи: право становится правом вследствие того, что его применяют, гильотина – оттого и гильотина, что ее используют, поэтому она должна действовать непрерывно. Таким образом, гильотина становится живой конечностью того, кто применяет закон, но оказывает и обратное воздействие на того, кто ею пользуется, пока ее безжизненная структура не начнет диктовать палачу, который и так уже орудие в руках закона, что ему делать. Машина оживает, живой человек превращается в машину. Жозеф де Местр считал руководителей революции пассивными и механическими (mécanique)[52]. Они стали живыми гильотинами.

Прекрасно действующая структура гильотины регулярно побуждала выносящих смертные приговоры делать это все чаще и чаще. Шатобриан уже тогда видел, что за террор ответственна машина, секущая головы. Мадам де Сталь тоже писала: «Машина (machine) террора, пружины которой приводились в действие событиями, осуществляла свою власть сама по себе. Правительство было подобно ужасной машине, сеющей смерть: видно было лезвие, но не рука, которая им двигала»[53]. В середине XIX века англичанин Джон Уилсон Крокер увидит орудие казни точно так же. Он родился в XVIII веке (в 1780 году) и в юности начал собирать документы о Французской революции. Писатель с консервативными вкусами, он критиковал Теннисона так же, как и Китса, и уже в год выхода «Франкенштейна» Мэри Шелли (1818) яростно на него обрушился. В 1843 году Крокер опубликовал в Quarterly Reviewобширное исследование о гильотине, которое в 1853 году вышло отдельной книгой под названием «История гильотины» (History of the Guillotine). Согласно его исследованию, как только «машина достигла своего механического совершенства», начались «массовые убийства», и «толпы людей были отправлены в мир иной только потому, что их так легко было туда отправить». Он цитирует Вольтера, который описывал своих соотечественников как «помесь обезьяны и тигра; то, что тигр преобладает, было достаточно доказано еще до введения гильотины; но без этого изобретения, облегчающего бойню, тигр гораздо скорее если и не насытился бы, то, по крайней мере, устал бы от бойни»[54].

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь