Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
У окна замкнутый литовец Стас. В молодости он отсидел, драка по пьянке, а теперь красит суда в порту. Стас прилично зарабатывает и боится, что ему запретят работать на высоте. Для него это будет катастрофой, пострашнее преследующей головной боли. А ещё он угрюм оттого, что всю жизнь прожил в Риге, жена – латышка, а в гражданстве ему отказали. Мрачные мысли отгоняет, налегая на сало. Судя по его запасам, Стас не надеется скоро повеселеть. Мы живём, постепенно притираясь друг к другу. Легче всего со Стасом, сказывается его опыт пребывания в замкнутом пространстве. Олег, как и я, нетерпелив, постоянно считает дни, никак не свыкнется. Ёрзает – то к нему забежит сестричка стрельнуть сигарету, то он бежит за спичками. Хуже со стариком. Едва светает, раздаётся гнусное дребезжание механической бритвы. Это Соломон Аронович готовится встретить новый день. Сидит на кровати и роется в видавшем виды портфеле. Кожаное существо с монограммой, участник совещаний и летучек, теперь хранит всё необходимое для больницы. Разносится резкий запах одеколона. Потом долгие извинения Ароновича за то, что он всех разбудил. Эти извинения вконец разгоняют остатки сна, добытого таблетками. Утро – время надежд: на творог за завтраком, на прогулку по двору, на хорошие вести, на скорую выписку. Жди! Вновь каша, гулять нельзя, в газетах некрологи об Иосифе Бродском, а врачи на обходе, как все здоровые люди, нагло врут: «Может быть, к концу недели выпишем…» Как ни стараешься следить за молоточком, который они крутят перед твоими глазами, вновь – «к концу недели…». К ночи надежды иссякают, будто за день прожил жизнь. Вечером (чаще всего вечером) по коридору бегут сёстры и просят всех зайти в палаты. Значит, кому-то уже всё равно – будет завтра творог или нет. Его, навсегда выписавшегося, на несколько часов, пока совсем не остынет, закроют в душевой, потом перевезут туда, где очень холодно. А у нас горячие дискуссии. Соломон Аронович перед сном упорно доказывает не то нам, не то себе, что раньше было не так плохо, как кажется. Многочисленная родня его погибла в лагерях, но он не может не отметить, что были и достижения. Какова энергия у нашего энергетика! Стремясь избежать короткого замыкания, пытаюсь не подключаться к спору. К чему? Вот знакомый директор провинциального театра недавно сокрушался о потере страной стратегического преимущества. У него в театре крыша протекает, и бачки в туалетах не работают, а ему тяжело, видите ли, из-за отсутствия стратегического преимущества. Лежу, отгородившись книгой. Соломон Аронович воспринимает моё молчание как потерю веры в выздоровление (в чём, возможно, и прав). Желая приободрить меня, показать, как говорят здесь, динамику выздоровления, он в который раз напоминает о моём появлении в палате. «Казимир Казимирович», – представился я в ответ на Соломоново приветствие. Он удивился, поскольку был театралом и узнал меня. Ладно, но зачем сообщать об этом врачам, ведь я говорил только с ним. Теперь они пристают ко мне с расспросами, а я не в силах на них ответить. «К. К.», «…мир …мирович» не даёт покоя. Каким образом он вселился в меня? Откуда? О романе Ильфа и Петрова давно не думал, среди моих знакомых Казимиров нет, среди работников сцены, с которыми сталкивался на монтировке декораций, тоже. В антракте общался с послом Польши, но и он, как выяснилось, не Казимир. Что за чертовщина? |