Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
С утра, чистя зубы, они уверяют себя, что всё отлично. Предпочитают не касаться политики, неурядиц, дурных новостей. Сквозь их о’кей, напоминающий крик попугая, не пробиться. Но если их пробивает, то серьёзно. Стефания рыдает: «Не буду играть горничную, которая хвалит нацистов». Пришлось объявить перерыв. Вернулась, начала читать – и: «Не могу… моя учительница боролась с фашизмом… Я немка!» Надо бы говорить об актёрстве, но все, желая помочь Стефании, говорят о Мао, Пол Поте, Сталине… Вечно молчащий индеец Дийон: «А мой народ!» Лучше всех сцена «Жена-еврейка». Играла Бахри, арабка. Юбилей первого общественного пляжа на Ривьере под Бостоном. Фейерверк. Пуляли с корабля, небо сияло. Что-то подобное было, когда Путин присоединил Крым. Филадельфия. Музей. Сутина надо выставлять отдельно. После него натюрморты голландцев нелепы, Ван Гог вульгарен, Серра нарочит, Утрилло прямолинеен. Сутин – сама боль, у него даже селёдки терзаемы адскими муками. Лишь в часовне Принстонского университета, под звуки органа, извлекаемые настройщиком, осознаёшь уникальность места. Вильсон, Мэдисон, Эйнштейн, Берберова… Прочувствовать это мешает обыденность обстановки. Массачусетс. Супермаркет в квартале, где обитают профессура и студенты Технологического института. Мой друг замечает: «Сейчас тут среди покупателей десяток нынешних и будущих нобелевских лауреатов». Вижу. Их – как у нас интеллигентов и зэков – отличаешь по желанию не обращать на себя внимание. В гарвардской библиотеке милая женщина достаёт из ящиков эскизы Бакста, Ларионова, Гончаровой. Режиссёрский экземпляр Крэга. Перелистываю и трепещу – вдруг распадётся? Нет, сделан для себя – на века. Рисунки, вклейки, записи… Культура дневника и новая – режиссёрская. Впрочем, она уже древняя. Спрашиваю студентов: «Сколько минут на перерыв надо?» Американская помощница сразу: «Прошу голосовать! Кто за 10 минут? За 15?» Посмотрела на часы и обратилась ко мне: «Мы будем готовы продолжить в 16 часов 17 минут». У нас гордятся: «Я не умею отдыхать!» Американец не поймёт. посоветует сходить к психиатру. Они работают без перекуров. И отдыхают без перекуров. Русский ресторан. Ем «борщок», а за спиной: «Слушайте, неужели мы – один доктор наук и два кандидата – не придумаем чего-нибудь?» Так хотелось обернуться и сказать – придумаете. Обязательно придумаете! Поезд в Ньюарк. Озёра, озёра, река около Нью-Хейвена. А в вагоне – микроволновка и электрическая плита на две конфорки. Северно-Иллинойсский университет. Городок Де-Калб под Чикаго. Машина ни к чему, лучше пройтись. Не вышло. Несколько авто притормозили: помощь не нужна? Когда по утрам человек бегает – понятно, а зачем днём идёт? Нью-Джерси. Олд-Бридж. Тротуары по одну сторону мостовой. Пешеходов нет. Завидев человека, ищи его собаку. И наоборот. Шелест машин, и канадские гуси хлопают крыльями. И вот оса жужжит надо мной. Не оторвать глаз: собака-поводырь помогает американцу перейти улицу. Она сопровождает его в университет, будет с ним сидеть до конца занятий, а потом поведёт домой. И это я, слава богу, видел. Кругом коттеджи-близнецы. Но я запомнил: у дома, в котором живу, один гараж. Теперь для книги сгодился бы заголовок «Одногаражная Америка». В аэропорту Кеннеди самолёты никак не поделят небо. Жди, пока они разберутся между собой. А тут, в Нью-Джерси, россыпь звёзд и огней самолётов, копирующих их блеск. Звёзды часто падают, а самолёты взлетают или плавно сбрасывают скорость, идя на посадку. Картину озвучивают цикады. |