Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Вторая комиссия не ехала. Где-то решили бунт подавить. Штурмовали войска МВД и отряд заключённых-уголовников. Убили около ста человек, многих ранили. Заводилам восстания дали новые сроки, разбросали по лагерям. Об этой трагедии сейчас нетрудно узнать больше. Сам не понимаю, зачем пишу, но иначе не могу, не выходит. Воркуту удалось видеть, но, как ни стремился в край вечной мерзлоты, о котором – хотите верьте, хотите нет – с теплотой вспоминал Гиля, почему-то срывалось. Остаётся всматриваться в фото памятников. «Полякам, погибшим во время сталинских репрессий…» «Норильску от прибалтийских народов…» «Евреям – жертвам Норильлага» (есть и снимок этого памятника после осквернения в 2009 году)… «Японским гражданам – заключённым норильских лагерей…» Вот «Звонница в память о погибших в Норильске». И «Последние врата». Их центральная часть – раздвигающиеся плиты «отворённых врат» со сквозным изображением креста. Надеюсь, сын, начавший учить древнегреческий, когда-нибудь поклонится этим местам. На одном из памятников по-русски и по-польски: «И если бы о них забыл, то Бог на небе забыл бы обо мне». Все слышали о жёнах декабристов, следовавших за мужьями в сибирскую ссылку (иногда с роялем), о шуме, с каким их провожали в московских салонах. А тётя Мария Ахмадулина, секретарь партийной организации (кажется, цеха), бросила родную Казань и, рискуя жизнью, поехала туда, куда отправили врага народа и террориста. Они не были в ЗАГСе, никакие законы, кроме кантовского, не довлели над ней. Она отправилась к нему тихо, без рояля. Мария Степановна поселилась возле лагеря. Обо всём, что они пережили, мне неизвестно, но они пережили. Постепенно режим стал посвободнее. Гиля «вольный поселенец», держась за канат, брёл во тьме на работу, за ним двигалась тень (он говорил – «попка»). Вот где сюр – выпусти он канат, шаг в сторону, и весной нашли бы ещё одного «подснежника». Как они выжили, – загадка. В 1956 году – реабилитация, восстановление в правах. Живи и радуйся! Партбилет взять обратно дядя отказался, как и компенсацию за издевательства. У них родилась дочь. Решили не возвращаться на «большую землю». Привёз Мусю познакомить с роднёй. Дед долго смотрел на невестку – у неё были голубые глаза, а лицо в следах жестокой оспы – и сказал: «Она – наша». Летом норильчане с дочкой сначала приезжали к нам, потом – к тёплому морю. Так бы всё и шло, если бы ночью у их дверей не раздался детский плач. Выглянули на лестничную клетку – и внесли в квартиру свёрток с дитём. В том, что ребёнка подкинули, – сомнений не было (город-то особый). Тётя Муся в момент, когда дядя взялся за телефон, чтобы сообщить о находке, предложила повременить… И спросила: не оставить ли нам девочку? Так у меня появилась ещё одна двоюродная сестра. Предстояло немедля покинуть город, и так, чтобы никто не знал, куда едут (причины ясны). Бросили квартиру, всё нажитое, взяли то, с чем ежегодно уезжали в отпуск. И навсегда покинули север. Если бы мне предложили поставить пьесу про жизнь, подобную той, что прожил Гиля, я бы отказался. Много сюжета. Его повороты смахивают на вымысел голливудских сценаристов. Государственная подлость словно специально тесно переплетена с благородством отдельных людей. Нет, не взялся бы. Много места занял бы сюжет, а он должен быть кратким, как у Грибоедова. Вернулся из странствий, не сразу понял, что любимая с другим, что со дня его отъезда всё изменилось. Когда осознал, – в отчаянии вылил всю досаду, крикнул «сюда я больше не ездок» и укатил искать по свету… |