Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Чехов оценил сделанное театром, который уловил чувства, скрытые за словами. Ему нравится быстрота смены душевных состояний, паузы, игра света и тени, асимметричная планировка и диагональные мизансцены. Константин Сергеевич мог быть доволен. Однако заметил: «Острое чувство успеха наполовину менее продолжительно, чем острое чувство неуспеха». Репетируя Астрова, он следовал советам Немировича. Но как режиссёр он хотел в «сценах из деревенской жизни» развернуть яркие картины серых будней – весело сказать о грустном, во весь голос пропеть пиано. Чего стоят идеи, если смысл их не вычитывается из «оживлённой картины». Тут партнёр напрягался. Становилась ощутима разность их подходов к поиску сценического языка. (Позже К. С. назовёт путь партнёра литературным, а свой «изобразительным».) Это не могло не тревожить. Особенно если учесть, что за год, прошедший с «Чайки», всё больше давали о себе знать сложности общего руководства театром. Возвращаясь к сговору об их содружестве, Станиславский не сомневался в его ценности. Результат совместной работы над «Дядей Ваней» тому свидетельство. Но тревожил вопрос: как сберечь лучшее не корёжа друг друга, не теряя свободы? Опыты навсегда «И у вас будет закулисная грязь, как вы там ни бейтесь, что ни делайте. Такой уж он злополучный, театр, сам не пойму почему», – предупреждал при создании Художественного горячий его почитатель Николай Эфрос. Что понимать? Театр – ежечасное испытание на прочность взаимозависимых людей. Живописцы одной артели могут драться, но в писании суверенны. А тут вечно: кто-то сорвал сцену, забыв реплику, кто-то перетянул, недотянул. В этой общине реализация своих возможностей зависит не от одного тебя. Стремление к единомыслию рядом с уверенностью в собственной правоте. МХТ не избежал междоусобиц. Этические нормы их цивилизовали, но там, где ценится личность, обостряется стремление каждого быть в центре событий. Контролировать эмоции актёры не умеют (возможно, это им во вред). Лужский, узнав Немировича, пожалел о годах, проведённых в Обществе, а Мейерхольд был без ума от Кости (пока ладилась роль царя Фёдора). Дал Владимир Иванович неделю отдыха, и он, в отличие от Станиславского, – образец чуткости. Эмоциональным натурам не много надо для смены гнева на милость, симпатии на неприятие. Пристрастия менялись, как роли. Два лидера – удобная возможность для манёвра обиженным и обойденным. Есть кому поплакаться, у кого искать защиты. Не поймёт один, проникнется другой. Директора старались не разыгрывать опасную карту, но… С одной стороны – маскируемое, но улавливаемое разноречие между директорами. С другой – их общая программа обновления искусства. Актёры стояли перед выбором – вернуться к старому театру или подняться на высоту. Они начали восхождение, не сознавая крутость подъёма. Сворачивали на полпути, спотыкались, срывались. Проводники многое учли, однако на непроторённой тропе подстерегают непредсказуемые опасности. Станиславский недооценил то, что приступает к эксперименту над людьми, что доступное ему – не норма. Какие силы нужны для подавления в себе суетного во имя цели создать «разумный, нравственный театр». Способ её достижения К. С. указал простой – отказ от преимущества житейского перед искусством. |