Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
До чего увлекательно видеть событие в разных ракурсах. Вот Чехов – рядом с героями и одновременно взирает на них сверху, откуда виднее. То приближается к ним, то удаляется, то каким-то одному ему ведомым способом совмещает несколько планов. Это, если можно так сказать, подвижное положение автора по отношению к героям рождает объёмность. И ощущение, что, бесконечно любя своих героев, автор будто находится с ними в полемике. Примерно такова природа отношений режиссёра и избранной им пьесы. Это преклонение и спор, любовь-ненависть, согласие-несогласие, желание во всём следовать за ней и сделать всё по-своему. Противоречивые чувства, испытываемые во время репетиций, делают отношения с пьесой – живыми. Уважение корректно, а вот это смятение и есть любовь истинная – плодотворная. В стремлении разобраться в хаосе кроется тот темперамент, который мы называем художественным. Забавная штука – театр! Поставив много спектаклей, ещё хочешь понять – чем всю жизнь занимаешься? Что такое репетиция, спектакль, художественный темперамент? Со стороны это, наверное, смешно. Но, занявшись театром, не стоит бояться быть смешным. И конечно, это способ уберечь себя от ремесленничества. В нашем деле столько неясного, что любое приближение к осмыслению его – на пользу. Поэтому мне симпатичны актёры, видящие не только достоинства репетируемой пьесы, но и её недостатки. С ними интереснее, от них можно многого ожидать. Авторство исполнителя по-настоящему проявляется тогда, когда есть не слепое поклонение материалу, а независимый и требовательный взгляд на него. Тогда актёр, подобно музыканту, несмотря на данные ему слова-ноты, может что-то затушевать, выделить, замедлить, разъять, сделать ударным, слить и таким образом выявить личное отношение к теме. Я попросил Юлию Борисову познакомиться с розовским «Кабанчиком». Когда она шла по вахтанговскому коридору на встречу со мной, её энергичный, упругий шаг был решителен. «Идёт отказываться», – шепнули болельщики из литчасти. Два часа Юлия Константиновна, нарядная и праздничная (всё-таки на репетицию пришла!), объясняла, почему не может играть: она не розовская актриса, образ сентиментален, не её женщина. Короче, меня благословляет, но играть не будет. А я сознавал, что как раз она мне необходима. У самого было неоднозначное отношение к пьесе. Осталось предложить встретиться завтра, посмотреть вместе текст и окончательно решить. Она согласилась, дав понять, что ею решение уже принято. На следующий день, когда я предложил Борисовой прочитать роль, она, с отстраняющим жестом: «Нет, прочитайте вы». Я так и сделал. «Но ведь это другой текст!» Текст был тот же самый. Совпало наше отношение. Мне тоже нужна была не убитая горем мать, а личность, которая не хочет брать на себя вину в обществе, где виновны все. В решительном отказе актрисы от сантимента уже был заложен её будущий успех. Именно она и Александр Филиппенко, тоже не «розовский» актёр, были по-настоящему содержательны. Олег Ефремов в «Кабале святош» лучше других играл как раз предпоследнюю картину («Тиран, тиран…»), за которую больше всего волновался. С оттенком вины он бросал на репетиции, что всюду мы следуем за Булгаковым, а эту картину надо дополнять, искать другое звучание. Опасность публицистично сыграть конфликт художник-власть заставляла вновь и вновь возвращаться к мольеровской судьбе. Мы осмысливали с Ефремовым и Табаковым сцену с Бутоном то так, то эдак. На помощь привлекались примеры дальние и ближние. Два чертовски талантливых Олега без конца вспоминали свой «Современник», запреты спектаклей, просмотры для начальства и прочее, вновь, с дистанции лет, анализировали пережитое, восстанавливая в памяти ситуации и поведение отдельных людей. Пробовали соединить всё это с текстом Булгакова, и в результате он зазвучал у Ефремова, будто впервые сказанный. Неизбывная тоска от положения, в котором оказался под старость Мольер, заставляла по-новому оценить пройденный им путь. |