Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
На картине Сурикова боярыня Морозова сидит согнувшись под прямым углом, одной рукой держась за край саней, вздымает вверх другую. Ноги вытянуты. В таком положении находиться трудно, многие актёры попросили бы скамеечку, подставочку. Художник в набросках тоже намечал какое-то возвышение, но потом всё-таки бросил Морозову на солому. Ценю актёров, ценящих сценическое неудобство. Чем труднее положение задавал я исполнителю роли Иванова, тем он охотнее репетировал. В центре кабинета Иванова стоял большой письменный стол, тот самый, за которым он, вернувшись после университета, вынашивал прожекты перестройки уездной жизни. Третий акт начинался с того, что друзья-приятели в ожидании Иванова пьют за его письменным столом. Водка проливается на бумаги, а они толкуют о политике и о том, чем предпочтительнее закусывать. Иванов прогоняет их, пытается восстановить на столе порядок. Но, заслышав шаги Львова, в отчаянии от предстоящего разговора, прячется под стол. На чём и застигнут Львовым. У Чехова такой ремарки нет, но актёр азартно согласился с моим предложением, почувствовав, что при такой мизансцене разговор со Львовым приобретает трагикомический оборот. Он набирал силу в сцене прихода Саши в дом Иванова. Здесь возникло рискованное по тем временам режиссёрское предложение. В порыве самопожертвования на всё готовая эмансипе Сашенька, объясняясь с Ивановым, распростёрлась на его столе. Сидя за столом рядом с ней, Иванов, никак не реагирующий на остроту возникшего положения, мог сыграть всю апатию, равнодушие к каким-либо переменам. А дальше – отчаянье от собственной пустоты и перерождения, бросая Сарре своё «Жидовка!», интеллигент Иванов вспрыгивает на стол. На тот самый стол, за которым вынашивались им идеи прогрессивных реформ. Теперь, в ужасе от содеянного, он корчится на нём и стонет. У актёров, обладающих вкусом к подобным неудобствам, вырабатывается режиссёрское чутье. Они понимают то, что Брехт называл функцией сцены, функцией роли. Если чего-то и удалось добиться в нашем театре – во многом потому, что за годы общей работы актёры поверили, насколько плодотворно на сцене всё неудобное, какие возможности для неординарных решений таит. Если бы не это, я бы не мог предлагать им такие пьесы, как «Принц Гомбургский» Клейста, «Изобретение Вальса» Набокова или «Демократия!» Бродского. Жертва любви Был период, когда я считал, что надо безоглядно любить пьесу. Это казалось чем-то вроде профессионального долга. Станиславский настаивал – после того, как пьеса взята в работу, о ней ни одного дурного слова. Красиво, но что-то здесь не так. Любовь не вырастает из долга, и притом она же, любовь, часто ослепляет, перестаёшь видеть очевидное. Мне до того нравилось всё у Булгакова, что я не желал замечать, что эпизод «В кабале» выписан прямолинейно, без сильного второго плана. Если бы не пиетет перед автором, я бы признал, что этот эпизод – всего-навсего сюжетная связка, и попросил бы актёров сыграть не задерживаясь на мелочах, разогнать действие к безусловно прекрасной картине «В соборе». Выиграли бы обе сцены и спектакль. Объектив Роман с пьесой начинается с увлечения её статью, поступью. Надо охранять это первое чувство, возвращаться к нему в минуты отчаянья, когда обнаруживаются расхождения между пьесой и тобой. И надо уметь отделиться от пьесы, посмотреть на неё сверху, что ли. Сверху – не значит свысока. Просто необходима дистанция, при которой близость не сбивает фокуса. Профессиональные фотографы часто снимают один и тот же объект, сменяя объективы. И режиссёр должен иметь в запасе несколько объективов. |