Книга Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы, страница 45 – Михаил Ямпольский

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»

📃 Cтраница 45

Другой момент, неоднократно обсуждавшийся философами, состоит в том, что непрекращающаяся подвижность, рост означают бесконечное изменение, а нечто постоянно меняющееся не поддается ни познанию, ни описанию. Таким образом, мир фюсис становится миром чистой видимости, противостоящей истине. Аристотель в «Метафизике» так писал об этом:

Если же это было бы не так, а сказали бы, что слово имеет бесчисленное множество значений, то совершенно очевидно, что речь была бы невозможна; в самом деле, но означать что-то одно – значит ничего не означать; если же слова ничего [определенного] не обозначают, то конец всякому рассуждению за и против, а в действительности – и в свою защиту, ибо невозможно что-либо мыслить, если не мыслят что-то одно[211].

Тем самым Аристотель как будто встает на позицию Парменида и против Гераклита. Но в действительности «неподвижность» Парменидова бытия также подвергается Аристотелем и его учителем Платоном критике. Платон в «Теэтете» так говорил об этом устами Сократа:

[Протагор утверждает], будто ничто само по себе не есть одно, ибо тут не скажешь ни что оно есть, ни каково оно; ведь если ты назовешь это большим, оно может показаться и малым, если назовешь тяжелым – легким и так далее, поскольку-де ничто одно не существует как что-то или как какое-то, но из порыва, движения и смешения одного с другим возникают все те вещи, про которые мы говорим, что они существуют, хотя и говорим неверно, ибо ничто никогда не есть, но всегда становится. И в этом по очереди сходились все мудрецы, кроме Парменида. <…> К тому же это достаточно подтверждают и вот такие признаки: впечатление существования и становления производится движением, напротив, покой делает все несуществующим и мертвым[212].

К тому же неподвижность не может послужить началом и истоком движения.

В связи с этой несводимостью двух концепций бытия Аристотель говорит об апории бытия, где сталкиваются два смысла самого бытия, которую Ахутин формулирует следующим образом:

Смысл бытия как события – становления, течения, горения, изменения, действия, жизни, вершения, происшествия – сталкивается – в одном и том же мышлении бытия – со смыслом бытия как пребывания неизменно совпадающей с собой всегда уже завершенности[213].

В ином месте он формулирует эту апорию еще более радикально:

Само бытие и истина не могут мыслиться в качестве таковых вне соотношения с понятием движения, которое вместе с тем логически исключается из них. Необходимость другого понимания начала связана не с тем, что бытие оказалось неподвижным, а с тем, что, будучи неподвижным, оно не может мыслиться как бытие, ибо «не порождает природы существующего»[214].

Эта апория была обречена на неразрешимость, хотя и порождала множество попыток ее разрешить. Сама она становится центральной для философии по мере превращения в своего рода науку о принципах мироздания, отличную от досократовой «мудрости» и «фисиологии».

Попытку разрешить эту апорию Аристотель предпринял среди прочего с помощью тонкой дифференциации понятий. Пятую книгу «Метафизики» он начинает с обсуждения важных терминов. Это «начало» (ᾀρχή), «причина» (ᾀἴτιον), «элемент» (στοιχεῖον) и «фюсис» (ϕύσις). Фюсис определяется уже в знакомых нам выражениях:

…возникновение того, что растет <…> [2] первооснова растущего, из которой оно растет; [3] то, откуда первое движение, присущее каждой из природных вещей как таковой[215].

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь