Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
Жертвоприношение стиха оказывается аналогичным жертвоприношению животных. Свенбро приводит цитату из эпикурейца Филодема из Гадары: «Благодаря песням слава (time) богов возрастает, в то время как мелодия мало что добавляет. Пиндар был того же мнения, когда говорил, что он „убьет дифирамб“»[766]. И действительно, существуют основания полагать, что была установлена своего рода эквивалентность текстов и животных. Дифирамбы, например, могли приравниваться к быкам, об этом пишет Вальтер Буркерт. Он же ссылается на Симонида, утверждавшего, что выиграл 56 быков и треножников, и полагает, что странная процессия поэтов и драматургов, описанная Плутархом в «О славе афинян»[767] воспроизводит процессии жертвенных фестивалей[768]. Об «эквивалентности» дифирамба и бычьей жертвы писал и Пиндар в Тринадцатой Олимпийской песне (19–20): «Кто явил Дионисовой благодати / Дифирамб за бычью гоньбу?»[769] Впрочем, Сильви Персо и Анн Версенже осторожно предполагают, что речь скорее всего идет о структуре ритуала, а не тела: «Пеан Пиндара „режется“ в соответствии с ритуальными фазами thusia: процессия, возлияние, sphage и трапезы»[770]. Этой осторожной версии можно противопоставить реконструкцию дифирамба, предпринятую Анри Жанмером в 1970 году. С его точки зрения, дифирамб (а до нас дошли лишь два фрагмента дифирамбических текстов) был не регулярной упорядоченной формой, а экстатическим кружением участников, сопровождавшимся пронзительными криками под звуки флейты, тамбуринов и цимбал. Он сравнивает дифирамб с самозабвенным вращением дервишей, которое он прямо возводит к античному прототипу. По его мнению, именно неистовство и дионисийское оргиастическое безумие, вызываемые этой формой, и могли вводить участников в кровавый ритуал жертвоприношения. Все это, замечает Жанмер, подталкивает к постановке вопроса о том,
Как бы дело ни обстояло в действительности, дифирамб несомненно был глубоко укоренен в процесс жертвоприношения. Слово, мелос и движение хора в нем прямо участвовали в этой кровавой процедуре. Свенбро рассказывает, что оратор Антифон имел прозвище Logomageiros – то есть мясник слова, его раздельщик и резчик, и говорит о практике разделки слова вплоть до его жизненного центра mageiros’ом – основной фигурой этой процедуры в жертвоприношении: «Все происходит так, как если бы слово имело внутренности, в которые истина вписана, как в иероскопии – чтении печени в целях дивинации»[772]. Разборка слова на части в ироническом ключе описывается Аристофаном в «Лягушках»[773] – через метафору распилки блоков для строительства, но в конце упоминается Эсхил, который подобен жертвенному быку, способному лишь на гневный взгляд. Распилка и разрезка мяса тут соединены воедино. Возможность рассекать слово, подобно жертвенной туше, прямо следует из слов Сократа в «Федре»: |