Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
Вот как начинает Гиппарх свой комментарий к «Явлениям» Арата и Евдокса:
Аполлоний, обращаясь в предисловии к «Коническим сечениям» к геометру Евдему, подчеркивает особую полезность (γενικὴν καὶ ἀναγκαίαν χρείαν) второй книги для диорисмов (определения пределов разрешимости геометрической проблемы); III книга содержит множество теорем, полезных для синтеза объемных мест точек и диорисмов (Con. 1, prol.). В предисловии к IV книге, адресованном математику Атталу, Аполлоний говорит о значительной пользе своих новых теорем для синтеза геометрических проблем и определения предела их разрешимости. «Помимо такой полезности (εὐχρηστίας), – добавляет он, – эти теоремы достойны принятия ради самих доказательств, точно так же, как мы принимаем многое другое в математике по этой и ни по какой другой причине» (Con. 4, prol.). Свой взгляд на самоценность науки Аполлоний подтверждает и в предисловии к V книге, сохранившейся в арабском переводе: я считаю, говорит он, что наибольшие и наименьшие величины, рассмотренные в этой книге, нужны изучающим эту науку «для познания анализа и определения проблем и их синтеза, не говоря уже о том, что они являются одним из тех предметов, которые заслуживают исследования сами по себе»[1295]. Неоплатоник Прокл, посвятивший полезности математики и опровержению тех, кто ее отвергает, два раздела своего комментария к «Началам» (In Eucl., 20.8–28.22), о практической пользе говорит лишь однажды, причем в отрицательном смысле: мы не станем судить о пользе математики на основе человеческих нужд и необходимости, иначе получится, что созерцательная добродетель бесполезна. Главная ценность математики – в ее вкладе в философию и ее отдельные части: теологию, физику, политику, этику, а также в другие науки и искусства, например в риторику. «Математикой нельзя пренебрегать лишь потому, что она не служит нашим человеческим нуждам, – при том, что некоторые ее крайние разделы приложимы к материи; напротив, надо удивляться ее нематериальности и тому благу, что содержится в ней самой»[1296]. Инженеры и ученые практической ориентации, разумеется, стояли на противоположной позиции. Хорошим примером служит введение к трактату «О (военных) машинах» Афинея Механика (см. выше, 6.7), изначально философа-перипатетика, который с самого начала постарался продемонстрировать своему патрону Марцеллу практическую хватку военного инженера[1297]. Авторы сочинений, созданных для нашего же блага (τῆς ὠφελείας εἵνεκα), пишет он, сообщают много ненужного, чтобы показать свое многознание. Не сможет получить пользу от практического сочинения тот, кто будет читать труды Стратона из Лампсака, Гестиея, Архита и Аристотеля и др.: для начинающих, которые могли бы извлечь из них начальные знания, они небесполезны, но для тех, кто уже хочет что-то делать, они совершенно неуместны и далеки от практических соображений (τῆς πραγματικῆς θεωρίας)[1298]. Для этого нужно читать труды по полиоркетике Деимаха, Диада, Хария, Пирра и других инженеров (De machin. 4–6), чьи наиболее полезные машины Афиней описывает в своем небольшом трактате. Я горжусь тем, заявляет он незадолго до конца книги, что и сам добавил нечто полезное для изготовления военных машин, ведь нужно не только знать о хороших изобретениях других, но и, располагая гибкостью ума, самому что-то изобретать (31–32). |