Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
XI. Модернизм Приступая к социальному анализу новейшей музыкальной продукции, а именно передовых произведений периода после Второй мировой войны, сталкиваешься с неожиданной трудностью. Очевидно, общественное содержание музыки раскрывается постепенно, а при появлении произведения маскируется. Оно не вырастает непосредственно из явления. Вначале внимание привлекают акустические и технологические свойства, и прежде всего стиль или явно выраженное содержание; так было с Бетховеном и Вагнером, а также Стравинским. Как запечатленное общественное музыку можно читать лишь тогда, когда эти моменты перестают странным образом застилать передний план сознания, когда новое в музыкальном языке перестает казаться порождением индивидуальной воли и за индивидуальными манифестациями начинает ощущаться коллективная энергия, как, например, пафос одиночества, присущий югендстилю, обнаруживает вместе с тем и свою поразительную всеобщность. След нынешних общественных конфликтов распознать в новейшей музыке непросто. Препятствует этому и принятая в обществе дихотомия между дилетантом и профессионалом. Близость к самому предмету грозит тем, что профессионал может подойти к нему слишком близко, утратив глубину перспективы. То, что ускользает от него, удается порой настырному дилетанту. Уже противники атональности улавливали у Шёнберга выражение тревожности и растерянности куда лучше, чем ее поклонники, которые в самонадеянном воодушевлении ее композиционными возможностями усерднее пытались связать ее с традицией, нежели распознать в ней качественно новое. Ганс Сакс, мейстерзингер, поднявший народ против мастеров ради переоценки новой музыки, был, конечно же, романтическим демагогом, но проявил проницательность в понимании просчетов специализированного знания, негативных последствий прогресса. Ведь критика господствующего музыкального сознания, как его типов, так и общественного мнения, не присуждает никаких премий за образ мыслей. Априори ни «правильное» музыкальное сознание не заключается в принятии модернизма, ни «неправильное» – в критической позиции по отношению к нему. Напротив, однозначная позиция является признаком овеществленного сознания, у которого атрофируется восприимчивость к специфическому. Противники могут проявлять обоснованный скепсис относительно самой возможности существования искусства сегодня; попытка сочинить нечто хоть сколько-нибудь приличное наталкивается на уйму трудностей. Разумеется, плохой музыки раньше писали не меньше, чем сейчас. Но ее убогость затушевывалась привычностью общих приемов и стилистическими нормами, которые придавали невразумительным или шаблонным произведениям иллюзию связности. Самая жалкая современная пьеса превосходит эти стандарты как минимум за счет того, что пренебрегает этой иллюзией и принимает на себя обязательство выстроить себя самостоятельно hic et nunc[310], даже если не справляется с этим. Но отношение к модернизму является ключевой чертой музыкального сознания не потому что новое eo ipso является хорошим, а старое eo ipso[311] – плохим, а потому, что подлинная музыкальность, спонтанное отношение к предмету, основывается на способности переживать новый опыт. Она находит свое конкретное проявление в готовности вступить в отношения со всем еще не упорядоченным, не утвердившимся, не подведенным под строгие категории. Дихотомия музыкального сознания, намечающаяся здесь, тесно связана с дихотомией между тем, кто подчиняется авторитетам и автоматически ругает всякое современное искусство, и тем, кто, сохраняя автономность, склонен и к эстетической открытости. Речь идет не о модернистском мироощущении, а о свободном отношении к объекту: оно требует, чтобы новое не отбрасывалось ab ovo[312]. Возможность опыта как такового и способность обнаруживать новое тождественны. Если бы у понятия наивности еще был легитимный смысл, он заключался бы в такой способности. Но вместе с тем она является критической; именно тот, кому не вся новая музыка кажется серой, как кошки ночью, отклонит в итоге, исходя из идентификации с самим предметом, то, что не адекватно как идее предмета, так и его личной идее. Таким образом и можно было бы определить слушателя-эксперта. |