Книга Введение в социологию музыки, страница 95 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 95

Но адекватным является лишь то, что отбросило остатки простодушия. Массовая реакция ужаса на новейшую музыку весьма далека от того, что происходит в ней чисто музыкально, но совершенно точно улавливает различие между той – сегодня уже устаревшей – новой музыкой, в которой страдание субъекта освобождалось от всех жизнеутверждающих условностей, и новейшей, в которой для этого субъекта и его страданий уже едва ли есть место[313]. Тревога оборачивается леденящим ужасом, без всякой возможности чувствовать, отождествлять себя и испытывать живую сопричастность. Этот ужас точно реагирует на общественное состояние; способнейшие из молодых композиторов хорошо осознают эту зловещую связь. Мысль о вселенских масштабах конфликтов и гонке технологий уничтожения неотступна. Хотя то, что надвигается, может так же мало непосредственно сказываться на тематике музыки, как те баталии, что вольно или невольно изображал Шостакович в своей программной музыке. В манере сочиняющего субъекта новейшей музыки отражается самоотречение субъекта. Вот шок, который она вызывает, ее общественное жало: неизъяснимое содержание скрывается в формальном априори, в технической манере. Всеобщее структуры производит особенное из самого себя и тем самым его отрицает. Так рациональность обретает свою иррациональность, катастрофическую слепоту. В условиях предустановленной, одновременно смутной и неумолимой всеобщности становится невозможна сопричастность слушаемой музыке, которая когда-то определяла типы слушателя-эксперта и «хорошего» слушателя. Темпоральность, формирование которой было традиционной музыкальной задачей и в которой развивалось правильное слушание, в тенденции элиминируется из темпорального искусства. Примат всеобщего над особенным заявляет о себе во всех художественных медиа и простирается даже на их отношение друг к другу. Учитывавшиеся ранее различия между музыкой, поэзией и живописью умаляются, как если бы они сводились к используемым ими материалам; верховенство целого, «структуры» оказывается равнодушным к материальности. Угрожающее и пугающее возникает оттого, что полная интеграция жестоко обходится с интегрируемым, насаждая господство, а не примиряя.

Тотальность, атомизация и мнимо субъективный акт объединения противоположностей, который, хотя и покоится на принципах, одновременно произвольно полагает их, – всё это и есть компоненты новейшей музыки, и сложно судить о том, выражают ее негативные аспекты общественное содержание, тем самым трансцендируя его, или же просто имитируют его, неосознанно подпав под его чары; в конечном счете их нельзя отделить друг от друга. Однако новая музыка, будучи заклятым врагом реалистической идеологии, пишет сейсмограмму реальности. Она додумывает новую вещественность, многие мотивы которой разделял уже Шёнберг, до конца – ничто в искусстве не должно притворяться тем, чем не является. Таким образом новая музыка подрывает само понятие искусства как видимости, иллюзии. Поэтому в универсальной необходимости она признает остаток случайности, по своей природе тождественный иррациональности рационализированного общества. Интеграция буквально совпадает с дезинтеграцией. Это объясняет ошеломляющее воздействие теорий случайности и случайных композиций Джона Кейджа на композиторов-сериалистов: совершенно случайное, выставляющее напоказ свою бессмысленность и сулящее нечто вроде статистической закономерности, равно как и бессмысленность интеграции, являющейся не более чем своей собственной буквальностью, достигают, как выразился Дьёрдь Лигети[314], точки своего тождества. Но не примирения, от которого унифицированное общество далеко как никогда и которое, потребуйся оно сегодня эстетически, вылилось бы в обман. Всеобщее и особенное заявляют о себе снова, но, достигая тождества, резко расходятся. Всеобщее превращается в самопровозглашенное правило, которое продиктовано чем-то особенным и потому по отношению ко всему особенному оказывается нелигитимным, а особенное становится абстрактной случайностью, лишенной любого собственного – мыслимого только в качестве субъективно опосредованного – определения, всего лишь наглядным примером собственного принципа. Если бы новая музыка больше себе доверяла, чем предполагает такое расхождение, она вернулась бы к идеологической функции утешения. Истинна она лишь тогда, когда без слез выносит антагонизмы, не смягчая их. Ни один художник больше не может предугадать и обобщить смысл антагонистического, как и нынешнее закосневшее общество не оставляет возможности предвидеть иное, правильное, общество. Сила протеста выразилась в безмолвном, безо́бразном жесте.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь