Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
В итоге искусство становится потребительским товаром. Но это способно также опровергнуть немецкое представление об искусстве как религии, немецкий фетишизм, освящающий произведение искусства, нечто сделанное, общественный продукт, как в-себе-бытие. Вагнеровская мысль: «Быть немцем – значит делать дело ради него самого», – как только провозглашается, становится идеологией. С этими различиями связаны и типы спонтанных музыкальных реакций; стоило бы задаться вопросом, могут ли адекватно интерпретировать музыку Малера, которой никак нельзя приписать национализм, те, для кого австрийский музыкальный диалект не имеет сущностного значения. Новая музыка – которую немецкий национализм травил как разлагающую, лишенную корней и интеллектуальную и которая представляет собой неистощимый ресурс для гнева старых и новых фашистов, к примеру, когда финансирующие ее из госбюджета общества радиовещания обвиняли в растрате, – также погрязла в национальных противоречиях, что странным образом контрастирует с народной и культурно-консервативной идеологией Германии. Поляризация, возникавшая в период между двумя мировыми войнами на фестивалях Международного общества современной музыки, приблизительно соответствовала разделению по национальному признаку. То, что сегодня считается специфически новой музыкой, тогда было ограничено именно Германией и Австрией, по сути будучи сведенной к Венской школе Шёнберга, Берга, Веберна и некоторых других, а также к творчеству Кренека и, vaguement, молодого Хиндемита – до того как со своей «Жизнью Марии» он заявил о приверженности неоклассицизму. Радикальность, которая не только провоцировала на новации в отдельных секторах, таких как гармония или ритм, но переворачивала все законы композиции материала, бунт против избитого музыкального языка в целом были достоянием Центральной Европы. Сюда можно отнести и Бартока этого периода; даже Стравинский еще до 1920 года отступил от своих передовых позиций. Такая последовательная и тотальная радикальность была признанной во всем мире немецкой особенностью. Можно добавить и манеру Шёнберга, который без оглядки на общепринятое разрабатывал музыку изнутри собственного «я» как выплеск необузданного спекулятивного субъективизма, а также, не без некоторого на то права, как манифестацию немецкой основательности. Он не только шокировал, но и безжалостно перегружал слушателей. В шёнберговских крайностях чувствовался как конец традиции, которой пытались придерживаться, уже не веря в нее, так и наследие строгого метода композиции, присущего венской классике, ее пантематизма, в котором таился потенциал додекафонии. В своем неприятии этой музыки были едины пангерманисты, антивагнеровские неоклассицисты и фольклористы аграрных стран. В программах музыкальных фестивалей терпели австрийский авангард, от которого в конечном счете и исходили их импульсы; но большинство представленных произведений были неуклюжим подражанием dixhuitième или исполнялись как какой-то механический первобытный марш. Школа Шёнберга сама питалась немецким пониманием традиции; при гитлеровской диктатуре, во времена, когда школа была дискредитирована, Альбан Берг написал эссе, восхвалявшее Шёнберга как одного из немецких композиторов. Веберн в своей упрямой наивности никогда не сомневался в милости божьей, снизошедшей на австрийцев. Движение, перепахавшее материал и язык музыки настолько глубоко, что национальные моменты из них в итоге исчезли, в своих истоках и в своем развитии было национально ограниченным и черпало энергию из национальных особенностей музыкальной композиции. Настолько диалектична история музыки. |