Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
Он смотрит на собственное смеющееся двадцатипятилетнее лицо неподвижно, не шевелясь, добрых полминуты. Ни один мускул не вздрагивает на его щеках. Только пальцы правой руки, опущенной вдоль бедра, едва заметно сжимаются в кулак, натягивая ткань брюк, и тут же разжимаются снова. — Откуда этот снимок? — спрашивает он, не оборачиваясь ко мне. — Газета «Сиэтл Пост-Интеллидженсер». Июнь девяносто седьмого года. Репортаж о молодежной парусной регате на озере Вашингтон. Мой голос звучит, словно чужой. Слишком чистый, слишком ровный для женщины, у которой внутри все внутренности перекручены в один кровоточащий узел. Голос Алессии. Проклятая выучка профессионального переговорщика продолжает работать сама по себе, даже когда дом уже рушится на голову. Джейсон не оборачивается сразу. Он медленно протягивает руку — пальцы загрубевшие, широкие, со сбитым краем ногтя на большом пальце, который я помню кожей, каждым миллиметром своего бедра и ключицы, — и касается кончиками пальцев стеклянной поверхности рамки. Не берет ее. Просто проводит сверху вниз, смахивая невидимую пылинку. — Двадцать пять, — говорит он глухо, словно обращается к окну, за которым серое марево залива неторопливо проглатывает силуэты портовых кранов. — Я помню этот день. Лодка дала течь у левого борта. Мы латали ее три часа прямо на причале, смола не успевала встать на солнце, и отец ругался так, что распугал всех чаек в округе. А потом ветер переменился, и мы вышли на воду. Я думал тогда... — Он обрывает себя. Рука опускается вдоль туловища. — Какая разница, что я думал. Он разворачивается ко мне. Движение скупое, собранное, но внутри этой выправки сквозит такая неподъемная тяжесть, словно на плечи ему навалили мокрую корабельную цепь. Он смотрит на меня в упор. Никакого прищура. Глаза широко открыты, темно-карие, почти черные в этом белесом рассветном свете, и в них нет ни дна, ни защиты. — Лоренцо Феррара, — произносит он, и каждая буква падает на полированное дерево стола, как свинцовое грузило. — Он подошел ко мне вчера, когда оркестр заиграл третий вальс. Сказал, что Сиэтл полон сюрпризов. Сказал, что не ожидал увидеть здесь наследницу старой мастерской из квартала Санто-Спирито. Назвал имя. Он был очень вежлив, очень светски предупредителен. Спросил, давно ли мисс Росси оставила пошив дорожных саквояжей ради венчурного инвестирования в тихоокеанский софт. Тишина в номере делается такой гулкой, что я слышу, как где-то шестью этажами ниже шелестит по стеклу струя воды из кондиционерного сброса. Он делает шаг вперед. Не угрожающий — просто сокращает дистанцию. Между нами остается метра полтора. Воздух между нашими телами кажется наэлектризованным, сухим, шершавым, несмотря на сырость за стеклом. — Кто ты? — спрашивает он. В этом вопросе нет крика. Нет требования отчета. В нем звучит страшная, обнаженная простота человека, который пришел на пепелище собственного дома и просит показать ему место, куда упала искра. — Кто ты на самом деле? Горло перехвачено спазмом, сухим и узким, как перетянутый жгут. Четыре года я репетировала аварийные протоколы на случай провала: сбить след, перевести стрелку на ошибку в миланском реестре, назвать Лоренцо безумцем, перепутавшим однокурсниц, сослаться на швейцарских юристов и немедленно, в течение сорока минут, взять билет до Ванкувера. Выучка кричит во мне, колотится в виски чужим, холодным голосом Алессии Ди Джованни, требуя спасать операцию, спасать лицо, спасать пути отхода. |