Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
Я провожу пальцем по экрану и подношу аппарат к уху. * * * — Pronto, — мой голос звучит глухо, чуть надтреснуто от утренней сухости и бессонницы, но я изо всех сил пытаюсь придать ему привычную флорентийскую упругость. — Мама? Что-то случилось с мастерской? В мембране нет привычного звука флорентийских улиц. Ни звона посуды из кафе под окнами на виа Маджо, ни гула скутеров, ни криков торговцев цветами. Только тяжелая, гулкая пустота старой квартиры с каменными полами и пятиметровыми потолками, где каждый вздох разносится эхом. — Chi è lui, Alessandra? — спрашивает она. Никакого «доброе утро». Никакого вопроса о погоде или здоровье. Фраза падает тяжело, как гранитная плита на дно колодца. Итальянский язык матери в моменты предельного напряжения всегда становится архаичным, жестким, лишенным мягких связок. Я заставляю себя опереться на локоть, сажусь на краю кровати, поджимая босые пальцы на холодном полу. Пытаюсь включить Алессию. Той Алессии ничего не стоит усмехнуться в трубку, перебросить прядь волос за плечо и выдать порцию снисходительной европейской иронии. — Мама, ты о чем? Если ты о партнерах из синдиката, то проверка документов затягивается, но это обычная американская бюрократия. Они перестраховываются перед траншем, мы знали, чтоdue diligence займет... — Basta, — перебивает она. Голос Вивьен не повышается ни на четверть тона, но в нем звенит такая ледяная, режущая сталь, что слова застревают у меня в гортани. — Не смей говорить со мной этим тоном деловой шлюхи из Милана, — говорит она без злобы, с убийственной, опустошающей ясностью. — Ты можешь обмануть людей на приемах. Ты можешь обмануть зеркало, если будешь красить губы достаточно аккуратно. Но я носила тебя девять месяцев и растила двадцать четыре года в комнате, где не было денег на второе одеяло. Ты думаешь, я не слышу, как дрожит твое дыхание, когда ты берешь трубку? Ты ждала не моего звонка. Тишина в номере становится вязкой, как смола. Я чувствую, как по позвоночнику медленно сползает капля холодного пота. Моя рука сжимает гладкий корпус телефона так, что белеют пальцы. — Я слышу в твоем молчании то же самое, что было во мне, — продолжает мать, и теперь в ее тоне проступает что-то еще более страшное, чем гнев: глухая, вековая усталость. — Двадцать лет назад. В том же самом городе. На той же проклятой набережной, где вода пахнет тухлой рыбой и сырой древесиной. Этот испуганный, воровской ритм сердца. Ты звучишь так, будто украла что-то сладкое и теперь ждешь, когда тебя ударят по рукам. — Мама, пожалуйста... — Кто он? — повторяет она, чеканя каждый слог. — Назови мне имя человека, из-за которого ты вчера врала мне. Я молчу. Это молчание длится десять секунд, пятнадцать, целую вечность, за которую за окном успевает проехать скорая помощь, взрезая серый туман на Эллиотт-Бэй сиплым воем сирены. Каждый миг этого молчания — расписка в капитуляции. Алессия Ди Джованни умерла бы, но нашла правдоподобную версию: имя вымышленного брокера, навязчивого архитектора, любого статиста из светской хроники. Но Алессии больше нет. Она растворилась ночью между простынями и запахом сиэтлского дождя на мужских плечах. Осталась только Алессандра. Изломанная, запутавшаяся, загнанная в угол собственной яростью. |