Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
— Вы знаете, что она за вами следит? — спрашиваю я. Он не оборачивается. — Кто? — Ваша жена. — Я подхожу на шаг, встаю подле двери, но не выхожу. — Она подходила ко мне. Спрашивала про вас. И она посмотрела на нас за столом. Он поворачивает голову, наконец. Лицо у него в полутьме, свет из библиотеки ложится полосой на лоб. — Элеонора никого не преследует, — говорит он тихо. — Она ведет учет. Это разное. — Это одно и то же. — Не для нее. — Он отступает от двери, и я оказываюсь между ним и холодом. — Она не думает о вас как о человеке. Она думает о вас как о переменной в моем положении. У нее это место пустое уже года три. Дождь шумит ровно, широко. Я стою в двух шагах от него и чувствую лавровый холод от улицы, шерсть его пиджака, запах виски, которого сегодня не было, — значит, пил утром, до того, как прийти. — А вы? — спрашиваю я. Он смотрит на меня. — Что я? — Вы думаете обо мне как о переменной? Или как о человеке? Вопрос выходит раньше, чем я успеваю его остановить, и все, что происходило до этой минуты — двадцать лет, тысяча страниц досье, три недели в этом городе, — выстраивается за спиной одной стеной, а впереди стоит этот человек с мокрыми от дождя волосами и молчит. Он молчит долго. Свет фонаря проходит по его лицу и уходит. — Я думаю о вас, — говорит он просто. — Это само по себе в моей жизни проблема. Он делает шаг и оказывается ближе, чем нужно: не прикоснулся, нет, только воздух между нами сжался до размера ладони, и я слышу, как от него идет тепло, и я не отступаю, и это мое решение, и я знаю, что принимаю его неправильно. — Не надо, — говорю я. — Знаю, — говорит он. — Не надо. Он не двигается. У меня в горле сухо; я держу бокал, которого давно нет в руке, — я вижу, что рука пуста, и это выглядит почти смешно, если бы кому-то было видно. Его взгляд идет от моего лица к ключице, к тому месту на шее, где бьется жилка. Я позволяю себе стоять в этом взгляде. Я решаю стоять в нем до конца, как стоят под слишком горячей водой: пока не станет невыносимо. И тогда за спиной, где-то далеко, в конце коридора, в зале, где шумит аукцион, — сталь в голосе, без нажима: — Джейсон. Мы не отпрянули. Мы сделали хуже: мы оба одновременно повернули головы к двери, как двое, которых поймали за одним и тем же занятием, а это самое заметное движение из всех возможных. В проеме стоит Элеонора, держа в руке два бокала с водой. — Твое место за восьмым столом, — говорит она. — Аукцион. Ты обещал выкупить лот от того имени, которое не назовут, или как ты это называешь. Он не отвечает сразу. Он смотрит на меня секунду — извинение, согласие, отказ, я не разберу, и вспоминать нам обоим придется долго, — и уходит к ней в коридор. Я остаюсь в курительной одна. За окном дождь, ровный, сиэтлский, без обещаний. На секунду становится очень тихо: слышно, как в камине рядом дышит труба и как где-то в зале смеются, коротко, не с моей сцены. Элеонора не подошла. Она дала нам ровно тридцать секунд и назвала имя, как называют породу собаки. И в этом было послание точнее любого: я знаю, что там происходит, и мне нет нужды это прекращать. Мне достаточно сказать, и все пойдет так, как я решила. * * * Я уезжаю через двадцать минут: почтительно, с благодарностью, с улыбкой. Из передней, где забирают пальто, видно весь зал до конца: Элеонора у рояля, с бокалом, лицо повернуто к мужу, рука лежит на его предплечье. Джейсон говорит с кем-то; он не смотрит в сторону передней, и это отдельная милость, которую я принимаю. |