Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
Сегодня, перед одной из последних действующих печей, рядом со мной стоит мужчина в жилете, туфлях Church’s, с белыми, как безе, волосами и очень светлыми глазами. Его зовут Тициано Дзен, и здесь его знают все – он один из самых известных мастеров-стеклодувов Венеции. Высокий и крепкий, Тициано обычно решителен, но сегодня он волнуется: он не брал в руки трубку уже много лет. Но он пришел сюда ради Елены. И вот он расстегивает рубашку, закатывает рукава, разминает руки. Затем он берет в руки красный мешочек; внутри – стеклянный бой, крупные куски вперемешку с мелкими, почти пылью, и все – насыщенного золотого цвета. Тициано разглядывает их и закладывает в печь, стараясь не обронить ни осколка, потом смотрит, как огонь их плавит; они меняют цвет, постепенно исчезают. Жар преображает материю, превращает ее в подобие пасты – здесь, на Мурано, каждая мастерская называет ее по-своему, – и эта паста подобна Большому взрыву, из которого может родиться любая форма, любой цвет. Тициано берет выдувную трубку, прижимает ее к раскаленному шару, подхватывает его и поднимает вверх; паста стекает, как мед, и Тициано перемещает ее в другую печь, вращает, укрощает, не давая шару опасть – пока стекло чуть затвердеет, но не слишком. Потом, почувствовав, что стекло готово, он смотрит на меня. «Давай, Тициано», – говорю я, и мне кажется, что так и надо; ради Елены, ради Марты, ради меня. Тогда он прижимает губы к трубке, ощущает вкус железа, вдыхает носом, закрывает глаза, продолжает набирать воздух, его щеки раздуваются, как у лягушки, и тут он начинает дуть. Воздух входит в стекло. Вот так, медленно, все и начинается. Сначала воздух едва тянет стекло, входит робко, нежно, а стекольная масса сопротивляется, сторонится чужого дыхания. Но Тициано не сдается, воздух продвигается, ширится, и вдруг дуновение врывается в стекло, стекло поддается, доверяется, впускает воздух и преображается навсегда – распахивается, разливается, утончается, светлеет. Старого стекла больше нет. Вместо него на свет появилось новое. Часть первая 1968–1972 В тридцатые годы у Итало и Ирмы Дзен родились пятеро детей – мальчик, а за ним четыре девочки. Первенца назвали Тициано, в честь художника: учитель словесности, покупавший у Итало лед, сказал, что это имя великого человека, того, кто способен многого добиться в жизни. Но судьба рассудила иначе: началась Вторая мировая, и совсем юный Тициано отплыл на Кефалонию, где сразу после высадки наступил на мину и подорвался. В одну из суббот несколько лет спустя – когда война уже давно была позади – Итало и Ирма включили радио: там играла иностранная песня. Слов они не понимали, но мелодия была беззаботной. И вот так, когда Ирме уже перевалило за сорок, у них родился еще один мальчик, названный в честь его преждевременно ушедшего брата. Жили они в Кастелло, самом простонародном районе, в приличном доме – в одной из бетонных палаццин[1], которые фашисты построили, чтобы вытащить бедняков из отсыревших квартирок на первых этажах города. Там под одной крышей ютились десятки семей, несколько стариков и сотни детей, проститутки и бандиты, промышлявшие кражей грузов с портовых судов. Итало же каждый день выходил на рассвете с тележкой, нагружал ее льдом и отправлялся бродить по городу. Торговля приносила немного: летом Дзены кое-как перебивались, но зимой случалось, что нечем было согреться, и Тициано до сих пор помнит холод в доме, руки над спиртовой горелкой и жир, за ночь застывавший коркой на поверхности супа. |