Онлайн книга «Психопатка»
|
Пока миссис Эйбл переключается на кухарку, чтобы обсудить меню на неделю, я утираю рот тыльной стороной ладони, так что полоса густой крови размазывается от запястья до костяшек, и ухожу. На буфете в столовой выстроились серебряные и хрустальные чаши с влажной черной икрой, похожей на дробинки, выковырянные из потрохов куропатки. Мы с мистером и миссис Паундс сами накладываем себе завтрак. Моя роль в столовой – присматривать за детьми во время еды, но в это утро они отсутствуют. Вообще-то, как устало сообщают мне родители, они редко спускаются из своих комнат к завтраку. Интересно, это потому, что им тут не особо рады, или же они просто не желают вставать в назначенное время? — Они ленивы и избалованны, – добродушно поясняет мистер Паундс, усаживаясь за стол, и ему тут же подносят на серебряном подносе газеты и почту. Я изучаю его руки, держащие траурный конверт с черной каймой: вены на них выступают так же густо, как прожилки на мраморе. — Мы молимся, чтобы вы с бо́льшим успехом втолковали им важность пунктуальности, нежели предыдущая гувернантка, – подает голос миссис Паундс, наваливая себе на тарелку яйца из блюда на буфете. — О да, время трапез, установленное миссис Паундс, обсуждению не подлежит, – произносит мистер Паундс и комкает конверт, даже не распечатав. – Ровно в половине девятого слуги бросаются убирать со стола, даже если кто-то еще за ним сидит. Я улыбаюсь, отвернувшись к буфету, – мне льстит, что мистер Паундс уже доверяет мне настолько, чтобы критиковать жену в моем присутствии. Я скольжу на свое место, а миссис Паундс садится напротив и меняет тему, сетуя на сквозняки. — До чего же я ненавижу этот холодный, уродливый дом, – говорит она. – Дом в Лондоне был куда приятнее. — Ну-ну, дорогая. Моему двоюродному дедушке Гарольду пришлось умереть, чтобы мы унаследовали этот дом. Уж прояви благодарность, будь любезна. Я с наслаждением вгрызаюсь в жареную баранью почку, коричневую и местами обугленную, до боли напоминающую сморщенную мошонку. Проглотив кусок, я не могу удержаться от глухого удовлетворенного мычания. Миссис Паундс, кажется, раздражает, что я получаю удовольствие от завтрака, и в стремлении немедленно исправить положение она переходит к обвинительно-деловому тону: — Ваше объявление уверяло, что вы искусны в преподавании английского, французского, чистописания, музыки, рисования, танцев и арифметики, так? — И игры на фортепиано, – булькаю я сквозь почечное месиво во рту. — Нам хотелось бы, чтобы Эндрю был готов к поступлению в пансион до конца года, – говорит миссис Паундс. – Он способный мальчик. Я не считаю эту просьбу чрезмерной. — Обучение Друзиллы, разумеется, будет менее строгим, – вставляет мистер Паундс. – Она сейчас в том возрасте, когда пагубное влияние избыточного образования ставит под угрозу ее способность к деторождению. Так пишут в «Таймс». Я расцениваю это как намек на то, что Друзилле предстоит изрядно заниматься вышиванием. — Вы также должны следить за нравственным воспитанием детей, разумеется, – добавляет миссис Паундс. – Удостоверьтесь, что они читают молитвы на ночь и по утрам. Убедитесь, что они отличают добро от зла. Вы несете ответственность за их души. Души, эти проглоченные твари, извивающиеся в желудках. Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? |