Книга Невеста полоза. Пленница златых очей, страница 127 – Екатерина Алешина

— Чтобы не возродилась упырем?

Князь кивнул в ответ.

— Ты зол на нее?

Князь вздохнул да взгляд отвел.

— Я не выказывал злости или гнева, но… да. Я винил ее! Ничего с собой поделать не мог. Ведь при ней всегда были няньки да помощницы! Коли чуяла, что уставшая да спать хочет, кликнула бы в помощь кого. Бездумно это было, бездумно с ее стороны – будучи сонной, кормить ребенка лежа! Но… что сделано, то сделано.

С того дня вся жизнь напоминала мне телегу, что катится с крутого холма в глубокую яругу^[28]. Меня проклял темный волхв. И я превратился в чудовище. Потом стал умирать мой любимый сад. Все, что цвело когда-то в нем и зеленело, – увядало посреди лета, и, что бы ни делали лучшие, самые искусные садовники княжества, все было впустую, ничего не выживало на земле моего сада. Тогда я считал, что проклятие меня не щадит. Не ведал, что еще ничего не окончено. Затем я начал замечать, что мне трудно обращаться в небесную ипостась. А потом однажды и вовсе не смог обернуться. Я потерял небо и крылья и больше не могу взлететь. У меня не осталось семьи. Все, что осталось, – моя земля, мое государство, что когда-то передал мне отец. И я все эти лета жил думами о Златославии. И по сей день живу. Таких трудов стоило собрать земли славийцев воедино! Любого, кто посягнет на цельность моей земли, я готов изрубить на куски без сожаления.

— Мне так жаль, что с тобой это случилось, Драгомир! – воскликнула Радосвета да руки его коснулась. – Я бы желала найти слова, что тебя успокоят, надежду дадут, да только не ведаю, какими словами можно успокоить твою мятущуюся душу.

— Не стоит жалеть меня, ведунья. Чему быть, того не миновать. Время учит мириться с горем. Не забыть его, нет. Именно мириться.

Не успела девица ответить князю, как вдруг ей прямо на плечо приземлилась горлица. Радосвета вскрикнула, не ожидав такого.

— Что это еще за диво? – воскликнула она и изумленно воззрилась на птицу, что теперь сидела на ее плече.

Князь снова улыбнулся да окинул Радосвету теплым взглядом. И столько в нем она узрела нежности, что смутилась невольно. Так на нее не смотрел еще ни один мужчина. Покойный отец и брат не в счет. И этот взгляд поднимал с самого дна ее души такие чувства, коих ведунья у себя и не заподозрила бы. Ей уж давно казалось, что и нет этих чувств у нее отныне. Выходит, она заблуждалась?

Князь заговорил, и его голос, что неизменно высекал в груди Радосветы искры, прервал ход ее мыслей.

— И зверь, и птица чуют силу Ведающей, видят в ней защиту всего живого и сущего. Всякая животина остро чует зло в человеке. В Ведающих нет зла, потому и тянутся к ним птицы да зверь всякий. Мой конь чужаков не особо жалует, а к тебе вон как ластился, что кот домашний.

— Выходит, что я добрый человек лишь потому, что уродилась Ведающей?

Князь покачал головой.

— Ты потому и Ведающая, что живешь без тени зла в душе. В тебе его просто нет.

— Ну, не скажи, – засомневалась Радосвета. – Я могу обижаться, могу злиться на людей. Я совсем не добрая, уж поверь!

Усмехнулся князь, головой покачал.

— Чувства – это одно. У каждого они имеются, и самые разные, ведь мы живые люди со своими страхами, сомнениями, радостями и горестями. А вот суть, то, что таится у тебя вот здесь, – Драгомир коснулся девицы ниже груди, – это совсем, совсем иное. Вряд ли ты способна разозлиться так, чтобы пожелать несчастья какого или того хуже – смерти. Или месть страшную замыслить… Я ведь прав?