Книга Сообщница Злодея, страница 197 – Ханна Николь Мерер

— Кили, а как же чернильная татуировка, которую мы делаем при посвящении? Если мы предаём босса, она нас убивает. А вот он стоит.

Кили приподняла золотистую бровь.

— Где твоя татуировка?

Марв, дрожа, закатал рукав и показал изящный узор из вьющихся лоз вокруг запястья.

Кили закатала рукав ещё выше, затем грубо потащила Марва к ближайшей луже, потёрла его запястье в воде. Татуировка осталась на месте. Быть не может.

Марв неверяще посмотрел на татуировку, затем опустил голову, а когда поднял её снова, глаза его были дикими, испуганными.

— Я же говорю, у меня не было выбора! Мне пришлось – ради неё! Отпустите меня! Всё не так, как вы думаете! Вы все в опасности! – Марв выкрикивал все возможные оправдания, и Гидеону было больно видеть, как тот, кого он считал добряком, оказался полной противоположностью.

Гидеон покачал головой, как раз когда дождь, наконец, прекратился. Он оглядел разрушения, задаваясь вопросом, будет ли у него когда-нибудь спокойная жизнь, если хаос наступает так легко.

— Что значит мы в опасности? Объясни, – сказала Кили, дёрнув Марва, чтобы он встал.

У него задёргался кадык, и он в панике раскрыл план, от которого даже у некоторых Бесславных гвардейцев отвисли челюсти.

И если верить Марву… истинная опасность была ещё впереди.

Они вернулись в замок. Путь занял несколько часов, и когда на горизонте показался их дом, уже всходило солнце.

Никто не спал.

Тело Артура было накрыто плащом Татьянны.

Клэр рыдала в объятиях Татьянны, а та крепко-крепко держала её, запустив пальцы в её короткие волосы.

В какой-то момент рука Тристана потянулась к Эви, и она безмолвно сплела свои пальцы с его, другой рукой полностью накрыв его ладонь.

— Мне так жаль, – повторяла она. – Мне так жаль.

Он слишком оцепенел, чтобы злиться на её извинения. Это чувство вернётся к нему позже, когда он полностью осознает, что мир продолжит вращаться без человека, которого он считал своим отцом.

Когда они зашли внутрь и обнаружили разгром в замке, он даже не удивился.

Они шли через разруху, и Эви замерла на месте, уставившись на отрубленные головы невинных сотрудников. Губы у неё были плотно сжаты, и Тристан понял, что она изо всех сил сдерживает рыдания.

Она исчезла, чтобы проверить, как мама, и Тристан снова увидел её гораздо позже. Когда он нашёл её, она стояла на парапете и тянулась к флагу Бенедикта, развевавшемуся на ветру.

Убили его милейших работников. Осквернили его дом, пока он танцевал с Эви, держал её в объятиях, наслаждался ей, эгоистично предаваясь тому, чего по-настоящему желал, – и в это время всё вокруг него разрушалось. Он, наверное, был скверным человеком, потому что хотя чувство вины подступало, горячее и мощное, он бы ни на что не променял мгновения с Эви.

Бенедикт мог бы вырвать их разве что из его мёртвых рук.

Эви секунду смотрела на флаг, и в её добрых глазах плескалась глубокая ненависть. Затем она разорвала его пополам и растоптала каблуком.

— Тристан, – выдохнула она.

— Он всё ещё не… вернулся в себя.

Тристан поднял Александра, который без труда стряхнул корону с головы. Она держалась долго, и Тристан начал верить, будто вправду приклеил её. Ему не приходило в голову: корона держалась потому, что Александр прилагал усилия, чтобы она не слетела. И то, что он её снял, было символом. Его друг ушёл. Навсегда.