Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 7 – Сусанна Ткаченко

Я цепляюсь за эту соломинку. Цепляюсь изо всех сил, потому что альтернатива невыносима.

— Поехали со мной, — говорю я, и в этих трёх словах — всё. Вся моя надежда, вся моя боль, вся моя материнская любовь, которая упрямо, по-бычьи, отказывается верить в предательство.

Милена вцепляется в телефон сильнее, как в спасательный круг. Егор рассматривает что-то на ковре комнаты сестры. Я жду. Секунда. Две. Десять. Тишина такая плотная, что слышно, как внизу, в гостиной, прощаются с организатором приёма последние гости.

— Мам… — начинает Милена. Голос тонкий, надтреснутый. Она всё ещё не смотрит на меня. — Ну ты чего… Лика просто дура. Пустышка. Папа же нас обеспечивает. Не делай резких движений. Подумай головой. У всех так бывает.

«У всех так бывает». Любовница — норма. Ложь — привычка. Предательство — у всех так.

— У всех? — переспрашиваю. — Мил, ты двадцать четыре года росла в семье, где мама и папа спали в одной кровати, ужинали за одним столом, вместе ездили на каждый твой утренник. И ты говоришь мне «у всех так»?

Милена поджимает губы. Узнаю свой собственный жест — так делаю я, когда не хочу плакать.

— Мам, ну не усложняй. Папа тоже дурак, да. Но зачем из-за этого уходить? Тебе же будет плохо одной!

Мне будет плохо. Ей не приходит в голову спросить: «А тебе не было плохо все эти годы?»

Поворачиваюсь к сыну.

— Егор?

Он наконец отрывается от подоконника. Смотрит на меня, и в его глазах я не нахожу ничего. Ни сочувствия, ни злости, ни вины. Равнодушие. Гладкое сытое равнодушие двадцатилетнего парня, у которого всё есть и которому не нужно ничего решать.

— Мам, это жизнь, — говорит он, пожав плечами. — Отец купил мне машину в прошлом месяце. Квартиру Милке. Ты что, хочешь, чтобы мы от этого отказались? Из-за какой-то Лики?

«Какой-то Лики». Не «из-за того, что папа предал маму». Не «из-за того, что наша семья — враньё». А «из-за какой-то Лики». Как будто проблема в девушке, а не в том, что мой сын смотрит на меня и видит не мать, а обузу. Помеху между ним и папиной кредиткой.

— Не позорь нас перед всеми, — добавляет Егор. — Ты и так уже устроила шоу.

Вот и всё. Вот он — ответ.

Я стою в дверях с чемоданом и чувствую, как внутри, где-то глубоко, в том месте, где живёт материнская вера в своих детей, что-то почти беззвучно лопается. Как лопается воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух: не с хлопком, а с жалким, тонким «пшш-ш-ш».

Хочется сказать детям столько всего. Что я не спала ночами, когда у Милены были колики. Что я таскала Егора на руках до пяти лет, потому что он боялся ходить по лестницам. Что я шила костюмы на утренники, пекла торты на дни рождения, делала домашку вместе с ними до восьмого класса. Что я отказалась от своей жизни, своих друзей, своих амбиций — ради них. Ради вот этих двоих, которые сейчас сидят и стоят передо мной и выбирают машину и квартиру.

Хочется — но не говорю. Потому что это будет жалко. А я не хочу их жалости. Я хочу, чтобы они сами поняли. Когда-нибудь.

— Значит, вы выбираете его, — говорю я. Не вопрос. Констатация. — Ладно.

Милена вдруг поднимает голову. На секунду в её глазах мелькает что-то живое — страх? сомнение? совесть? Я не успеваю понять, потому что она тут же опускает взгляд обратно в телефон. Момент прошёл. Как и не было.