Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 8 – Сусанна Ткаченко

— Тогда прощайте.

Егор хмыкает. Милена молчит.

Я разворачиваюсь и иду вниз по лестнице. Чемодан бьётся о ступеньки — бум, бум, бум, — как замедленный пульс. Никто не бежит за мной. Никто не кричит «мама, подожди!». Лестница длинная, двенадцать ступенек. Я считаю каждую.

На улице март. Мокрый, злой, пронизывающий. Ветер забирается под тонкое пальто и хозяйничает, как у себя дома. Гости, к счастью, разъехались. Я стою на крыльце и смотрю на подъездную дорожку, на кусты, подстриженные садовником, на фонарь, который мы поставили в прошлом году — я выбирала, кованый, с витражным стеклом.

Спускаюсь и иду к воротам.

Чемодан катится за мной по мокрой плитке. Колёсики противно дребезжат. Звук, от которого хочется выть.

Достаю телефон. Экран освещает лицо — представляю, как жутко я сейчас выгляжу, макияж наверняка размазала. Вызываю такси. Пальцы мокрые, попадаю не по тем кнопкам. Со второй попытки получается.

«Машина через 7 минут».

Семь минут. Стою и жду. В доме горят окна. Обслуга убирает последствия фуршета. Мой дом. Мои шторы, мои орхидеи, мои картины. Сколько раз я туда и обратно поднималась по этим ступенькам? Сколько раз открывала эту дверь и думала: «Я дома»?

Достаю телефон снова. Последнее, что могу оплатить этой картой, его счёт, пока Саша не добрался до приложения банка. Он это сделает, я не сомневаюсь. Заблокирует всё. Как выключатель: щёлк — и темнота. Перевожу на счёт телефона все деньги с карты. Не знаю, можно ли их будет куда-то вывести или нет. Действую по наитию.

Готово.

Замираю.

А может, он прав?

Мысль приходит сама — незваная, гадкая, как тараканы на кухне, которых давишь, а они всё лезут. Может, он прав? Может, я действительно никто без него? Двадцать четыре года без работы. Без профессии. Без собственных денег. Что я умею? Гладить рубашки? Вкусно готовить? Организовывать приёмы для чужих людей?

Ветер швыряет в лицо горсть мелкого дождя. Я моргаю, стираю капли и вдруг ловлю себя на том, что сжимаю в кармане мамину иконку. Острый угол рамки впивается в ладонь. Больно. Это хорошо. Боль возвращает ясность.

Нет.

Нет, Аня. Не «может». Точно нет. Ты не никто. Ты — женщина, которая только что вышла из горящего дома. На тебе пальто, у тебя есть чемодан, мамин оберег и родители. А может, и ещё что-то, о чём ты даже не подозреваешь.

Жёлтая машина заворачивает на подъездную дорожку. Я открываю дверь, запихиваю чемодан и сажусь на заднее сиденье.

— Ленина восемьдесят три? — спрашивает водитель.

Подтверждаю. У родителей двушка сталинка с высокими потолками в старом городе. Квартира, где я выросла. Где мама будет ждать с чаем, а папа молча нальёт коньяк и не задаст ни одного вопроса. Где пахнет пирожками, книгами и безусловной любовью — единственной настоящей любовью, которую я знаю.

Машина трогается. В заднем стекле сначала наш дом медленно уменьшается, а потом скрывается за поворотом. Навсегда.

Хотя... нет. Это разве я должна уходить в ночь с чемоданчиком, как предательница? Я ещё вернусь и своё заберу!

Еду и тихо плачу. Не рыдаю. Не всхлипываю. Слёзы просто текут сами — горячие, солёные. Это не слабость. Это двадцать четыре года, которые вытекают из глаз по каплям. По одной на каждый год.

Водитель молчит. Хороший человек.

За окном мелькают фонари. Жёлтые, размытые, как акварель. Город, который я знаю наизусть. Каждую улицу, каждый поворот. Вот кафе, где Саша сделал мне предложение. Вот роддом, где я родила Милену. Вот школа Егора. Вот…