Книга Пиарщица Его Высочества, страница 144 – Эдгар Шторм

Диана сидела в глубоком кожаном кресле у края стола, набросив на плечи теплую шаль. На ней было простое утреннее платье из темного кашемира без корсета. Дома, за закрытыми дубовыми дверями, она наотрез отказывалась заковывать себя в жесткие китовые пластины, когда требовалась абсолютная ясность и свобода мыслей. Перед ней остывала чашка крепкого черного кофе, сваренного на спиртовке, а рядом лежал плотный лист почтовой бумаги, исчерченный именами, должностями и четкими стрелками взаимосвязей.

Она не была счетоводом и не собиралась изображать из себя финансового аудитора. Сложные процентные исчисления, таблицы купонных выплат, правила дисконтирования и тонкости вексельного оборота были родной стихией Романа и старшин купеческих гильдий. Диана смотрела на кризис иначе. Для нее, привыкшей в XXI веке к управлению информационными войнами и кризисному реагированию, биржевая паника была не математической задачей, а схваткой человеческих мотивов, амбиций и страхов. Ее интересовало главное: кто запустил падение, кому оно выгодно и какой политический вектор скрывается за экономическим хаосом.

Линии на бумаге вели от Банкирского дома "Шредер, Кноп и Ко" к правлению строящейся Либаво-Роменской железной дороги, а оттуда прямо в департаменты Министерства финансов и сенатские канцелярии.

Роман стоял у высокой изразцовой печи, заложив руки за спину. В утреннем полумраке его фигура в расстегнутом домашнем сюртуке казалась еще монументальнее. На скулах резко играли желваки, под глазами залегли глубокие тени от бессонных ночей. За последние две недели Воронецкий осунулся: служба в канцелярии цесаревича превратилась в изнурительную ежедневную позиционную войну с чиновниками Кредитной канцелярии. Он подошел к столу, оперся тяжелыми кулаками о край столешницы и бросил перед Дианой несколько исписанных листов синей гербовой бумаги:

— Это не случайная нехватка наличности, Диана. Они сознательно закрыли размен. Громов прислал человека прямо с биржи: Банкирский дом Шредера отказывается принимать к учету трехмесячные векселя Либавской концессии. Ссылаются на франко-прусскую войну, на падение курса в Берлине, на закрытие кредитов во Франкфурте. Но приказчики клянутся, что сам Шредер еще неделю назад начал тайно скупать собственные же обязательства за треть цены через подставных маклеров в Апраксином дворе. Берут казенные субсидии, пускают слух о банкротстве, а звонкую монету уводят за границу. Это чистый грабеж средь бела дня.

Диана медленно сделала глоток горького кофе, не отрывая взгляда от записей мужа:

— Полюбуйся, Роман... Картина ясна до мелочей. Это не торговая неудача. Это умышленный, спланированный крах. Классическая афера: надуть мыльный пузырь за казенный счет, собрать с доверчивых вкладчиков и подрядчиков миллионы рублей, а затем объявить о несостоятельности, спрятав концы в германских банках.

Она постучала кончиком графитового карандаша по строке с фамилиями:

— Кто завизировал казенные поручительства под эти дутые обязательства Либавской дороги? Сенатор Фитингоф перед самым своим поспешным отъездом на лазурные курорты Ниццы. А за спиной Фитингофа стоит весь кружок графа Адлерберга.

Роман помрачнел, глядя на лежащие на столе расчетные ведомости:

— Если Шредер объявит неплатежеспособность и опустит заслонки касс, по цепочке рухнут все купеческие товарищества Литейной и Васильевской частей. У Громова в их обязательствах зависло почти полтора миллиона за поставки уральского рельсового железа. У текстильщиков Морозовых два миллиона за среднеазиатский хлопок. Купцы не смогут рассчитаться по осенним податям, фабрики встанут, рабочим за Нарвской и Выборгской заставами нечем будет платить жалованье перед праздниками.