Книга Пиарщица Его Высочества, страница 143 – Эдгар Шторм

— Я не веду войну, мой советник. - Отозвалась она, слегка наклонив голову, и влажная прядь волос соскользнула на ее обнаженное плечо. - На этой территории боевые действия завершены. Капитуляция принята.

— Чья капитуляция? - Усмехнулся он, и его пальцы на ее ноге сжались чуть крепче, притягивая ее ближе к себе.

— Обоюдная, Роман. - Диана подалась навстречу, опустив ладонь на его мокрое горячее плечо. - Мы оба в плену. И выхода из этой крепости нет.

Роман резко выдохнул, перехватил ее за талию и единым мощным движением притянул к себе на колени. Белый холст простыней окончательно соскользнул на дубовый полок. Влажное тепло их тел слилось воедино, стирая последние границы между прошлым и настоящим. Его губы нашли ее губы жадно, требовательно, с той всепоглощающей страстью, которую больше не нужно было прятать от чужих глаз. Диана обняла его за шею, зарывшись пальцами в мокрые темные кудри, чувствуя, как под ее ладонями бешено колотится его сильное сердце.

За бревенчатыми стенами мыльни тихо шумел мартовский петербургский ветер, раскачивая ветви старых лип в саду на Сергиевской.

----------------

Омма́ж(от фр. hommage - дань уважения, признательность)жест почтения, сознательная отсылка или деликатный знак уважения к определенной личности, культуре или эпохе.

В дипломатическом и светском этикете XIX века использование предметов национальной культуры гостя (в данном случае подлинного датского фарфора королевской мануфактуры для цесаревны Марии Фёдоровны, урожденной датской принцессы Дагмар) служило тонким и безошибочным знаком особого расположения, демонстрирующим внимание хозяев дома к корням высокой гостьи без нарушения строгой сословной дистанции.

Октябрь семидесятого года обрушился на Петербург не промозглыми дождями, а тяжелым, зловещим биржевым угаром. На стрелке Васильевского острова, у подножия тяжелых гранитных колонн здания Биржи, с девяти часов утра гудела плотная, нервная толпа. Там перемешались все. Маклеры в потертых драповых сюртуках, степенные приказчики старообрядческих контор с окладистыми бородами, банкирские агенты с Английской набережной, отставные штабс-капитаны, заложившие последние имения ради пятипроцентных билетов, и светские повесы, игравшие на разнице курсов частных железнодорожных бумаг. Воздух над Невой был пропитан сыростью, трубочным табаком, запахом прелой листвы из Александровского сада и конским навозом от сотен съехавшихся извозчичьих пролеток. Но острее всего в воздухе ощущался страх.

Франко-прусская война, грянувшая в Европе в июле, уже всколыхнула берлинские и парижские кредитные учреждения. Но в Российской империи истинный шторм созревал не на полях сражений под Седаном, а в тиши министерских кабинетов и частных правлений. Лихорадка железнодорожного грюндерства безумной погони за концессиями, казенными гарантиями и легкими дивидендами, охватившая страну на исходе шестидесятых годов дала первые ядовитые всходы. Частные банкирские дома, щедро субсидированные правительством под поручительства сановников, один за другим оказывались колоссальными мыльными пузырями.

***

В доме на Сергиевской улице утро началось задолго до того, как над Литейной частью рассеялась свинцовая ночная мгла. В малой канцелярии на первом этаже горели все три керосиновые лампы под матовыми стеклянными колпаками. Окна, занавешенные плотным сукном, не выпускали наружу ни единого луча света. На длинном ясеневом столе громоздились тяжелые конторские книги в кожаных переплетах, выписки Санкт-Петербургской учетно-ссудной конторы, списки опротестованных векселей и кипы срочных депеш, доставленных ночными курьерами с Варшавского и Николаевского вокзалов.